Рамта – Белая книга Стр.4-5-6
Глава 2. Я — Рамта
Я прошёл через всё. И посему, создание, всё, что я сделал, дало мне мудрость, и теперь мне никогда не придётся повторять всего того. Я полон добродетели, создание, ибо я сделал всё, чтобы стать тем, что я есть. Можешь ли ты познать, создание, что такое любовь, пока не испытаешь ненависть? Можешь ли ты познать, что такое жизнь, пока не окажешься на краю смерти, а солнце будет клониться к закату, несмотря на твою смерть, и дикая утка даже не взглянет на тебя? Ты не можешь этого познать, пока не придёшь к моменту, так сказать, осознания.
Рамта Я— Рамта, «Рам». На древнем языке моих времен это означает «Бог». Я — великий Рам индийского народа, ибо я, рождённый в утробе женщины и от плоти мужчины, был первым человеком, который вознёсся с этого плана. Никто меня не учил этому; я научился возноситься через врождённое понимание Бога, живущего во всём. Я был также человеком, который ненавидел и презирал, человеком, который рубил мечом, завоёвывал и правил до момента моего просветления.
Я был первым завоевателем, которого познал этот план. Я начал поход, который длился шестьдесят три года, и я завоевал три четверти известного мира. Но моим самым великим завоеванием стало покорение самого себя, когда я решил помириться со своим собственным существованием. И когда я научился любить себя и объял своей любовью всю жизнь, вместе с ветром я вознёсся в вечность.
Я вознёсся перед моим народом на северо-восточном склоне горы Индус. Мой народ, насчитывающий более двух миллионов человек, состоял из лемуров, народа из Ионии — впоследствии названной Македонией, — и племенного народа, бежавшего из Атлантии, которую вы называете Атлантидой. Это от моего народа идёт родословная тех, кто сегодня населяет Индию, Тибет, Непал и Южную Монголию.
Я жил на этом плане только одну жизнь 35 000 лет назад, согласно вашему пониманию времени. Я был рождён в невежестве и отчаянии несчастных людей, пилигримов из страны под названием Лемурия, ютившихся в трущобах Оная, великого города — порта Атлантии, в её южной части. Я пришел в Ат-лантию во времена, которые называют «последним столетием» перед тем, как континент проломился и большая вода покрыла его землю.
В то время Атлантия была цивилизацией людей большого интеллекта, отличавшихся высокой одарённостью в понимании наук. Уровень развития их научного знания был намного выше того, на котором сейчас стоит ваша наука, так как атланты уже начали понимать и использовать принципы света. Они знали, как превратить свет в чистую энергию через то, что вы называете лазерами. У них были даже воздушные корабли, которые работали на световой энергии. Эта наука путём транскоммуникации была им передана созданиями из других звёздных систем. И хотя их корабли были очень примитивными, тем не менее они обладали мобильностью и способностью передвигаться по воздуху. Поскольку атланты были сильно увлечены научной техникой, они боготворили интеллект. Таким образом, интеллектуальная наука стала религией атлантов.
Лемуры сильно отличались от атлантов. Их социальная система была основана на мысленной коммуникации. У них не было развитой техники, было только глубокое духовное понимание, потому что мои предки обладали внутренним знанием невидимых ценностей. Они почитали и боготворили то, что находилось за луной и за звёздами. Они любили сущность, которая не могла быть опознана. Это была сила, которую они называли Неопознанный Бог. Поскольку лемуры поклонялись только этому Богу, атланты презирали их; они презирали все, что было непрогрессивным.
В дни Рама, когда я был маленьким, жизнь была очень трудная и безрадостная. К тому времени Атлантия уже потеряла свои технические средства, так как её научные центры были разрушены задолго до того. Проводя опыты по использованию световой энергии на воздушных кораблях, атланты проткнули облачное покрытие, которое полностью окружало вашу планету; подобное покрытие окружает сегодня Венеру. Когда они пробили стратосферу, сверху пришла большая вода и произошло замерзание, вследствие чего большая часть Лему-рии и северные территории Атлантии оказались под великими океанами, поэтому народы Лемурии и Северной Атлантии побежали в южные районы Атлантии.
С тех пор как на севере была утеряна научная техника, жизнь на юге постепенно стала примитивной. В течение тех ста лет — прежде чем вся Атлантия погрузилась в океан — её самая южная часть деградировала до тирании. Тираны управляли народом не республиканским путём, а властью неопровержимого закона. При правлении неопровержимого закона лемуры считались навозом, они считались ниже уличных собак.
Только на мгновение представьте себе существование, когда на вас плюют, на вас мочатся и позволяют вам омыться только вашими слезами. Представьте себе осознание, что уличные собаки едят лучше, чем вы, вы, кто жаждет хоть чего-нибудь, чтобы погасить агонию в животе.
Было обыденным явлением видеть на улицах Оная издевательства над детьми, избиения и насилование женщин. Было обыденным видеть на дорогах атлантов, проходящих мимо голодающего лемура и прикрывающих свой нос платками из тонкого льна, пропитанными жасминовой и розовой водой; ведь мы считались вонючими и жалкими предметами. Мы были ничто: бездушные, бессмысленные отходы интеллекта, потому что мы не владели научным пониманием таких вещей, как газ и свет. Поскольку мы не проявляли интеллектуальных наклонностей, нас превратили в рабов для работы на полях.
Вот именно тогда родился я на этом плане. Такими были мои времена. В каком таком сне очутился я? Пришествие человека, облачённого высокомерием и глупостью интеллекта.
Я не винил свою мать за то, что я не знал, кто был мой отец. Я не винил своего брата за то, что мы были не от одного отца, и я не винил свою мать за нашу полнейшую нищету. Когда я был маленьким, я видел, как мою мать вытащили на улицу и втоптали в землю её красоту. После того как над ней надругались, я видел, как рос ребёнок в её животе, и я знал, чей он. Я видел, как плакала моя мать, горюя о ребёнке, который родится, чтобы страдать на улицах, как мы страдали на той «Земле Обетованной».Поскольку моя мать была слишком слаба, чтобы самой разрешиться от бремени, я помог ей родить мою сестрёнку. Я рыскал по улицам в поисках пиши, убивал собак и диких уток; по ночам я воровал зерно у зерновладельцев — я был очень проворным. Я кормил мать, а она в свою очередь кормила грудью мою сестрёнку.
Я не винил свою маленькую сестру за смерть моей любимой матери: девчушка высосала из неё последние силы. У моей сестры открылся понос; то, что входило в её тело, не задерживалось в нём, и жизнь в её теле тоже угасла.
Я положил сестру рядом с матерью н пошел собирать дрова. Покрыв тела ветками, я ускользнул в ночь достать огня. Я прочитал молитву за мать и сестру, которых я очень любил. Потом я быстро разжёг костёр, чтобы зловоние не успело дойти до атлантов, иначе бы они швырнули тела в пустыню на растерзание гиенам.
Пока я смотрел, как сгорали моя мать и сестра, моя ненависть к атлантам возросла до такой степени, что я её ощущал, как яд огромной гадюки, внутри моего существа. А ведь я был всего лишь маленьким мальчиком.
Пока зловоние и дым от огня расстилались по долине, я думал о Неопознанном Боге моего народа. Я не мог понять несправедливость этого великого Бога и почему он создал монстров, которые так ненавидели мой народ. Что сделали моя мать и сестра, чтобы заслужить такую жалкую кончину?
Я не винил Неопознанного Бога за его неспособность любить меня. Я не винил его за то, что он не любил мой народ. Я не винил его за смерть моей матери и сестрёнки. Я не винил его — я его ненавидел.
У меня не осталось никого: мой брат был похищен сатрапом, взят в подчинение и увезён в земли, которые позже назовут Персией. Там над ним издевались ради удовольствия сатрапа и его потребности, называемой «плотское удовлетворение».
Я был юноша четырнадцати лет — кожа да кости, да горечь в сердце, глубокая горечь. И я решил сразиться с Неопознанным Богом моих предков; я чувствовал: это было единственное, за что стоило умереть. И я твёрдо решил умереть, но так, как подобает достойному мужчине. Я чувствовал, что умереть от руки человека было недостойно.
Я увидел большую гору, таинственное место, видневшееся на далёком горизонте. Я подумал, что если Бог есть, то он должен жить именно там — над всеми нами, — как жили над нами те, кто правил нашей землёй. Если я заберусь на неё, подумал я, то смогу выйти на Неопознанного Бога и заявить ему о своей ненависти за его несправедливость к человечеству.
Я покинул свою лачугу и много дней добирался до большой горы, поедая по дороге муравьев, цветки акации, корни растений. Добравшись, я поднялся на заснеженную вершину, окутанную пеленою облаков, готовый к схватке с Неопознанным Богом. Я крикнул ему: «Я — человек! Так почему же я не достоин им быть?» И я потребовал, чтобы он показал мне своё лицо, но ответа не последовало.
Я опустился на землю и зарыдал; снег превратился в лёд от моих слёз. А когда я поднял голову, я увидел необыкновенную женщину; она протягивала мне огромный меч. И она мне сказала: «О Рам, ты, сломленный духом, твои молитвы были услышаны. Возьми этот меч и покори самого себя». И в одно мгновение она исчезла.
Покорить самого себя? Я не мог повернуть клинок, чтобы отрубить себе голову: мои руки не доставали до рукояти меча. И все же тот огромный меч говорил мне об оказанной чести. И я уже не дрожал на холодном ветру, нет, тепло разливалось по всему моему телу. Я взглянул на то место, куда упали мои слёзы, — там вырос цветок, благоухающий таким сладким ароматом, что я сразу понял: это был цветок надежды.
Я спустился с горы, неся в руке огромный меч. Тот день был записан в истории индусского народа как Грозный День Рама. К горе ушёл подросток, а вернулся мужчина. И куда только делись тщедушность и слабость тела — я был Рам в полном смысле этого слова. Я был молодой удалец, окружённый грозным сиянием и с мечом выше моего роста. Иногда ядумаю, что тогда я медленно вникал в суть вещей, потому что я так никогда и не понял, почему, будучи таким огромным, что за его рукоять могли взяться девять рук, тот необыкновенный меч оказался таким лёгким, что я смог его нести.
Я возвращался в Онай. В полях, раскинувшихся на подступах к городу, я заметил старую женщину; она стояла и, прикрыв глаза от солнца, смотрела на меня. Скоро все приостановили свои работы. Остановились повозки. Прокричали ослы. Наступила тишина. Когда люди подбежали поглядеть на меня, мой вид, должно быть, подействовал на них очень внушительно, потому что каждый из них подобрал своё жалкое орудие труда и последовал за мной в город.
Мы разрушили Онай, потому что атланты плюнули мне в лицо, когда я потребовал открыть зернохранилища, чтобы накормить наших людей. Настолько неподготовленными оказались атланты, что взяли мы их легко и просто: они не умели сражаться.
Я открыл зернохранилища для наших бедных людей, а потом мы сожгли Онай дотла. Мне даже и в голову не пришло, что я не смогу этого сделать, потому что тогда мне было абсолютно всё равно: жить или умереть; у меня не осталось ничего, ради чего стоило сохранить свою жизнь.
Когда бойня и пожары закончились, внутри своего существа я всё ещё ощущал глубокую боль — моя ненависть не была удовлетворена. Тогда я убежал за холмы, чтобы спрятаться от людей, но они последовали за мной, несмотря на то что я их проклинал, плевался и бросал в них камнями.
«Рам, Рам, Рам, Рам», — выдыхали они толпой, таща на себе орудия труда и тюки с зерном; впереди себя они вели стада овец и коз. Я кричал людям, чтобы они оставили меня в покое и разошлись по домам, но они всё равно шли: у них не было дома. Я был их домом.
Поскольку они настаивали идти за мной, куда бы я ни пошёл, я собрал этих бездушных созданий разного толка, и они стали моей армией, моим народом. И каким прекрасным народом! А воинами? Вряд ли. Но с тех пор начала формироваться великая армия Рама. Её число в самом начале было около десяти тысяч.
С того времени я был одержимым созданием, варваром, презирающим тиранию людей. Я ненавидел человека и сражался, ожидая смерти. Я не боялся умереть, как многие из моих людей, потому что я желал умереть достойно. Я никогда не знал, что такое страх. Я знал только ненависть.
Когда кто-то ведёт в атаку и бежит впереди один, без прикрытия ни с одной, ни с другой стороны, он должен быть безумцем. Тот, кто способен на это, ведом мощной силой, имя которой — ненависть. Так что на меня стоило посмотреть, попробуй кто-нибудь из моих благороднейших врагов зарубить меня, если бы только они оказали мне эту честь. И я выбирал самых достойных противников посредниками моей кончины. Но знаете, там, где нет страха, есть победа, завоевание. Так я стал великим завоевателем. До меня не существовало завоевателей, существовали только тираны.
Я создал войну. Я был первым завоевателем, известным на этом плане. До меня не существовало никакой военной фракции против высокомерия атлантов. Никакой. Я создал её. В своём гневе и враждебности и в своём желании быть благородным в своих чувствах я стал тем, кого вы могли бы назвать великим созданием. Знаете ли вы, кто такой «герой»? Так вот я им и был. Герой спасает жизнь и уничтожает зло, не осознавая того, что, совершая это, и он создаёт зло. Я желал покончить со всеми формами тирании, и я их уничтожал... и, как оказалось, только для того, чтобы стать именно тем, кого я презирал.
С того времени я был одержим уничтожить тиранию и вызвать большее уважение к цвету кожи моего народа. Моя армия росла — от сражения к сражению, от осады к осаде; земли, что мы прошли, люди, которых мы освободили, — всё одно за другим пополняло легенду о Раме и его армии.
Я был глупец, варвар, шут, невежественное создание, свирепый дикарь. За десять лет моего похода я обрушивал войны на головы невинных, я рубил и сжигал, прокладывая себе дорогу через многие земли, пока меня не пронзили огромным
мечом. Если бы они оставили его во мне, со мной бы ничего не случилось, но они вынули меч, чтобы я истёк кровью до смерти. Я увидел, как река жизни убывала из моего существа в белоснежный мраморный пол; он казался безупречным, но алая река нашла в нём трещину.
И когда я лежал на холодном мраморном полу и смотрел на кровь, вытекающую из моего существа, я услышал голос. Он обращался ко мне; он мне сказал: «Встань!» «Встань!» — сказал он.
Я поднял голову и оперся на ладони. Затем я подтянул колени, приподнялся так, чтобы моя голова держалась прямо, вытянул левую ногу и опёрся на неё. Собрав все свои силы, я положил одну руку на колено, кулак другой — в рану и встал.
Я стоял, истекая кровью: она сочилась из моего рта, текла между пальцами и струилась вниз по ногам; атаковавшие меня, уже уверовавшие в то, что я — бессмертен, в страхе разбежались. Мои воины осадили город и сожгли его дотла.
Никогда мне не забыть голос, который заставил меня подняться и не дал мне умереть. Многие годы, последовавшие за тем событием, я пытался найти лицо, которому принадлежал тот голос.
Я был отдан под опеку целого окружения женщин, сопровождавших нас в походе. Они выхаживали меня, и я должен был терпеть зловонные припарки из топлёного грифового сала, которые они клали мне на грудь; я должен был во всём подчиняться им и переодеваться у них на глазах. Я не мог даже мочиться и испражняться в одиночку; я должен был делать всё это у них на глазах; вот через какие унижения я прошёл. И по сей день я утверждаю, что грифовое сало предназначалось не для того, чтобы вылечить меня; оно было настолько зловонным, что, когда я вдыхал его, одно только отвращение к этому смраду поддерживало жизнь во мне. Во время моего лечения моя гордость и ненависть все в большей и большей степени должны были уступить самовыживанию.