биографический воображанр
John Colet, D.D., Deane of St. Paule's, London. After the Conflagration (his Monument being broken) somebody made a little hole towards the upper edge of his Coffin, which was closed like the coffin of a Pye and was full of Liquour which conserved the body. Mr. Wyld and Ralph Greatorex tasted it and 'twas of a kind of insipid tast, something of an Ironish tast. The Coffin was of Lead, and layd in the Wall about 2 foot ½ above the surface of the Floore.("Aubrey's Brief Lives", Oliver Lawson-Dick (ed.), Mandarin, London 1992).
This was a strange rare way of conserving a Corps : perhaps it was a Pickle, as for Beefe, whose Saltness in so many years the Lead might sweeten and render insipid. The body felt, to the probe of a stick which they thrust into a chinke, like boyld Brawne.
Эти свои "жизни", которых сотни, Обри "компилировал" годами, параллельно (и во многом по тем же принципам) своему сборнику английского фольклора и естественной истории Уилтшира (его именем назван ряд дырок, пробуравленных в земле по периметру Стоунхенджа), и в последней работе он упоминает именно Гесиода, потому что Стоунхендж напоминает ему, как Гиганты побивали камнями богов в Теогонии (которой тогда ещё не было в английском переводе). Несмотря на замусоленность своих бумажек и их непростую историю, учёный в Оксфорде классическим языкам Обри называет их "схедиазмами" - по-нашему, импромптю или каприччо. Впрочем, он всегда предпочитает лат. и гр. родной английский. "'Twas a wonderfull helpe to my phansie, my reading of Ovid's Metamorphy in English by Sandys, which made me understand the Latin the better." То, что его понимание морали (а также, сопутственно, стилистических тонкостей, "Hints and transitions") построено на англоязычных эссе Бекона (он говорит, что нашёл их у мамы на полке), а не на латинских авторах, он объясняет тем, что "Tullie's Offices was too crabby for my young yeares". Но я хотел разве что проявить добросовестность и обосновать Гесиода и Овидия и отвлёкся. К этому располагает предмет, всю жизнь отвлекавшийся.
После Обри и Босуэлла, пишет Марсель Швоб в предисловии к "Мнимым жизням", знаменитостей можно отложить в сторону и заняться жизнеописанием священников, посредственностей, преступников. Интересно, что, обсуждая своих предшественников, "Жизни англ. поэтов" д-ра Джонсона он обходит вниманием, упоминая только, что "[з]дравый смысл доктора Джонсона состоит из общих мест и притом самых вульгарных" (пер. Рындиной здесь и далее), и что Босуэлл выражает его (смысл) "с своеобразной грубостью", и что его (Босуэлла) труд был бы совершенен, если бы уместился на 10 страницах. Но мы знаем, сколько в нём страниц. Обри, говорит Швоб, стал бы по точности и выразительности линии подобен Хокусаю, доживи он до ста десяти лет. Но мы знаем, что Обри не дожил.
У Швоба тонкий творческий замысел, полный лукавства. Многие из его биографий взяты из античности (он как бы возвращает Обри обстоятельность, к которой тот явно не стремился, но это, естественно, шутка), и замечания о том, что "биографы молчат" о том или ином факте, не похожи на исполнение интеллектуальных обязательств, а демонстрируют ту же позу, что и весь остальной текст:
Долгое время они жили вместе на улицах Афин, без сомнения, с Гиппархией. Они говорили друг с другом очень мало. Ничто не вызывало в них стыда. Хотя собаки, что рылись с ними вместе в кучах нечистот, казалось, относились к ним с почтением, но можно было думать, что, дойми их голод, они бы все перегрызлись друг с другом. Однако, биографы не сообщают ни о чем в этом роде.("Кратес")
С другой стороны (я выделил самое существенное):
Африканка любила стоять у разрисованных стен, прислоняясь к ним массой своих курчавых волос, и всем телом отдаваться подолгу неге ложа. Кубки, полные темным вином, брала она руками, отягченными изумрудами, мерцающими внутри.("Лукреций")
У нее была своеобразная привычка — поднимать кверху палец и вскидывать голову. Источник ее улыбок был мрачен и глубок, как реки Африки. Вместо того, чтобы прясть шерсть, она терпеливо рвала ее на мелкие клочья, летавшие вокруг.
Лукреций пламенно желал слиться с ее прекрасным телом. Он сжимал ее груди, цветом подобные металлу, и приникал устами к темно-фиолетовым губам. Они менялись словами любви, то смеясь, то вздыхая, но однажды слов не хватило.
Дальше немного странно. Однако, схедиазмы налицо.
Флёр Йегги, прямая продолжательница Швоба, гораздо более опасна для тех, кто думает, что отличает быль от вымысла и предпочитает первую. Я прочитал краткую биографию Китса и был удивлён подвисанием моего неверия, несвойственным мне при чтении нон-фикшена всяких изводов, каковое мне всегда кажется вынужденной какими-то обстоятельствами потерей времени. Впоследствии оказалось, что биография взята из сборника "Vite congetturali" (треть которого составляет биография Марселя Швоба). Вот, в переводе на английский (transl. Minna Zallman Proctor) экфрасис одного из портретов молодого Китса работы Джозефа Северна:
Joseph Severn’s portrait is described by some as a lie drawn from truth: friends found it too effeminate, the trembling mouth, and yet the eyes were right, even radiant. The painting’s three-quarter view makes the eyes seem even bigger, more remarkable. His focus rests above the earth yet not in the sky—fixed on a murky horizon. His pupils are slightly enlarged, trained perpendicularly on the suspended thought. Even his gaze is indolent, sensual, consciously engrossed, and like a veil shifting across his brow, there is a flash of charming zealotry. He looks like a girl, and if we think of him as a girl, the femininity of his features evaporates and he seems stubborn and volatile, the constant surveyor of his own visions.(https://www.nybooks.com/daily/2017/07/24/a-possible-keats/, жир мой)
Как ни пляши, переводы врываются сюда тематически и отнимают экранное время.
Неудивительно, что Джона Обри переводил на итальянский Хуан Родольфо Уилкок, англо-итальянский писатель из Буэнос-Айреса. В Буэнос-Айресе он якшался известно с кем и попал в их антологии фантастики (из этих ушлых типов хочется упомянуть теперь только Сильвину Окампо, прекрасную писательницу, несправедливо незаметную на фоне остальных). Реномированный архипереводчик Лоренс Венути пишет в предисловии к своему переводу на английский, что Уилкок заразен (чем именно, я даже не хочу упоминать, потому что Венути это самому не совсем ясно). В таком случае, сам Уилкок подхватил заразу от Джона Обри.
In 1862, Edmond About brought out his novel L'homme à l'oreille cassée (The Man with the Broken Ear) in which the protagonist, a Napoleonic soldier, is dried out, packed away, then immersed in liquid fifty years later and revived exactly as he was at the moment of dessication-except for an ear broken off during his lethargy. Several years later, in 1871, the professor of natural sciences Abélard Cousin got hold of an Egyptian mummy recently disinterred in Memphis; and in the hope of catching a glimmer of residual life, he submerged it for approximately two months in the main cistern at the cloister of Saint Auban in Nantes. After two months of bathing the mummy was visibly full of worms, a species unknown till that day. At the very least, observed Cousin, this demonstrated that the Egyptians knew how to preserve their own worms.(глава "Luis Fuentecilla Herrera" из сборника "Храм иконокластов", Mercury House, SF 2000).
Эдмон Абу и его книга "Человек с отломанным ухом" - исторические факты. Сент-Обан в Нанте существует, но египетский коннекшен и Абеляра Кузена мне найти не удалось.
Довольно ржачным персифляжем кажется на фоне названных стилистов и классиков жанра сочинение пятидесяти с чем-то мнимых биографий литераторов-неудачников из-под пера человека по имени "C. D. Rose". Это тонкая, но пёстрая книжечка, и листая её, задаёшься вопросом, как этот человек не попал во фронтлист McSweeney's. Предисловие написал редактор парижского журнала 3:АМ Magazine (наверно, поэтому), упомянув очень многие имена, обойдённые здесь вниманием потому, что у него была другая постановка вопроса.
The merchant, having no genuine interest in what he believed to be a poorly written ragbag of fibs and outrages, fed the manuscript to his pigs, removed the shiny silver buckles from the traveller's worn shoes and then disposed of the body in the same way he had disposed of the pages of fascination and wonder that had made Bodham's life.("The Biographical Dictionary of Literary Failure", C. D. Rose (ed.), Melville House, London 2014.)
Меня же интересовало развитие жанра мнимых биографий из классической мифопоэтики и протофольклористики, а также вопрос, мучивший меня после прочтения "Untold Tales" (pun, судя по всему, intended) гениального Алана Беннетта: почему автобиографию нужно считать наиболее тошнотворной разновидностью прозы? На этот вопрос я нашёл слишком много ответов, чтобы можно было определиться.
В качестве (повторного) аппендицита можно упомянуть найденную мной некогда в телефонной будке специального назначения книгу Ханса Хюммелера "Герои и святые", прочитанную затем в офисе во время послеобеденного ступора в течение, как задумано, года. Стилистически изысканные до баклажановых оттенков агиографии из этой книги довольно легко попадают в определение рассмотренного здесь жанра, но должны быть оставлены за скобками как достаточно самостоятельное жанровое ответвление, сквозь которое Обри и иже с ним, а равно и Стерн со Свифтом (не говоря о Швобе и человеке, не попавшем в МакСвини) проходят, как тёмная материя сейчас через меня и вас.