Пёс не лёг — обрушился на подстилку и тут же закрыл глаза. Пока я снимала с него ошейник, он даже не пошевелился.
Пёс стоял, широко расставив передние лапы, и пил из лужи. Шерсть на загривке взъерошена, хвост поджат. Как-то сразу стало понятно, что он стар и бездомен, несмотря на наличие ошейника. Он был самой что ни на есть дворовой породы, не похожий ни на кого, и, в то же время, похожий на всех собак из уличных стай.
Мимо проехал мальчишка на велосипеде, слегка задев край лужи. Брызги попали на пса, но тот даже не вздрогнул, не повернул головы. Напившись, медленно побрел в сторону газона, прихрамывая и слегка покачиваясь.
Мои каблуки выбивали из асфальта звонкое цоканье. Видимо, пёс был глуховат, потому что обернулся на звук, только когда я была уже в паре метров от него.
Нет, он не посмотрел на меня, он внимательно следил за приближающимися ногами. Наверное, ему уже доставалось «человеческой ласки», и он покорно ждал, будучи не в силах убежать.
Я остановилась. Погладить? Нет, уж больно грязен. Голова медленно поднялась, и я увидела слезящиеся старческие глаза. Взгляд — воплощение покорности.
Медленно двинулась дальше. Оглянулась. Пёс шел за мной. Так мы добрались до парадной, поднялись по лестнице, зашли в квартиру. Я достала старенькое шерстяное одеяльце, положила его на пол в прихожей.
— Здесь ты будешь жить. "Доживать" — подумала про себя.
Пёс не лёг — обрушился на подстилку и тут же закрыл глаза. Пока я снимала с него ошейник, он даже не пошевелился. Сходила на кухню, наполнила две миски водой и макаронами с мясом, поставила перед ним. Пёс понюхал макароны и попил воды. Хороший знак.
—Мыться будешь завтра. И к ветеринару сходим. А сейчас спать.
Пёс слегка шевельнул хвостом, будто понял и согласился. Хотя, что это я? Конечно, понял.
«А ещё надо дать ему имя», — вспомнила, уже засыпая, и успела порадоваться, что теперь мне есть, о ком думать и заботиться.
Postscriptum:
Когда я смотрю на бомжей — не на тех, кучкующихся и суетящихся, которым ещё что-то надо, а на одиноких, заросших грязью так, что уже нет и не может быть лица, с глазами, глядящими не на внешний мир и даже не внутрь себя, а в никуда, для них смерть будет просто избавлением от телесной оболочки, их надо обходить по большому радиусу, потому что от запаха может стошнить сразу, — я думаю: если б ты был собакой, у тебя бы еще оставалась надежда