Служенье муз не терпит суеты

Дарья Морякова,

Москва

Древний ребёнок

* * *
То ли снова качели скрипят под окном,
то ли первое эхо грядущих морозов – вороны
вниз с деревьев швыряют протяжные хриплые стоны,
подрывая мне сердце спросонья как N лет назад.
То ли бабушка тащит меня в детский сад,
то ли мама – обратно, их лиц почему-то не помню,
только в варежке руку и скрежет саней об асфальт
и смешливое чувство, что старость всех нас не догонит.
Одинокий фонарь ободряюще будет гореть,
разливая, как чай, свет на снег у сто первого дома;
я не знаю опять, почему в эту мглу, в эту смерть
отправляю тебя, мой напуганный древний ребёнок.


Иллюзиоскоп
В день дождливый и будний в полтора раза больше такси
проплывает под небом гневливым бетонного цвета.
Проклиная погоду, пилот выпускает шасси,
Ты вернулся, ты помнишь – да-да, «возвращаться», «примета».
Водрузив себя в убер, уставишься сонно в окно
провожать провода и столбы длиннофокусным взглядом,
кто-то рядом сидящий сольётся с машиной в одно,
и кривые расчертят свой путь по стеклу водопадом.
Что такое, Ясон? Не нашёл, значит, мало искал,
значит, мало топтал мокасины в Стокгольме и Мальмё.
Ты же помнил – руно это (пусть восхитительный) сон,
но погнался за ним, повинуясь мечте и рекламе.
Это бред, это блажь, это предков лохматых завет –
рододендрона цвет на щеках той девицы из бара,
просыпаться не здесь, не собой, уходить, чуть рассвет,
заливая эспрессо знакомые с детства кошмары.
Ты пикапил, ты вёлся, ты пробовал ганджу и кокс,
держал за руку нимфу у моря во время прилива,
тем обидней, наверно, как дома оставленный пёс,
сжав в зубах поводок, ждать прихода сторукого Шивы.
Мир огромен, и зелен, и светел, как теннисный корт,
где ты – мяч, а не парень в сиреневом поло Ральф Лорен,
если выберешь цирк, будет цирк, если спорт – будет спорт,
мир огромен и светел и (вот уж прости) иллюзорен.


* * *
Санкт-Петербург, 2/18

Голуби, голуби, белое, жёлтое,
вьются решётки, слова и решётки.
Девочки плачутся, бармены слушают,
город как яичница – белое, жёлтое.

Город, как рожица гнусная, грустная,
город упрямится, тянет за нить,
чижится, пыжится, девочек мучает,
чтобы при случае знали, как пить.

Смотришься в зеркало водное, бледное,
пылью заснежено, кем-то исхожено,
руки у девочек тонкие, нервные –
девочки разные, руки похожие.

Что с тобой станется, кто с тобой свяжется,
кто тебе свяжет справные варежки?
Выдохнет зеркало в утро апрельское
взрослое горе, саночки детские.


* * *
Славно, что в мире все-таки
есть какой-то порядок:
что машины носами стоят в одну сторону
на легонько заснеженном тротуаре,
девушка за окном маникюрного кабинета
выберет бежевый,
как и две,
и четыре недели назад,
и наш пёс
всякий раз, когда я приезжаю
навестить родителей
на юго-западной,
всякий раз – одинаково рад.
Да и то, что ведущий на радио
каждый день говорит
примерно одно и то же
тоже,
наверное, здорово.

Софья Серебрякова,

Санкт-Петербург

Потусторонняя тоска

* * *
изрезанный древесный кособокий
нашедши столб и дав ему цвести
над крышей дома на его пороге
под платьем тела на его кости
запоминай себя зелёной линзой
вмести тропу и ближний водоём,
и дачу с гулкой насекомой жизнью
и коробок с ещё живым жуком

узор идёт почти не повторяясь
ты помнишь то где не было тебя
и всем легко когда крылатый постоялец
на неумелых лапках поднимаясь
вот-вот взлетит не чувствуя дождя


* * *
на фейерверк со всеми не пошли а там
ангелы сыпались сверху как лёд в стакан
вспоминали вчера и было жаль
а сегодня совсем не жаль

день седьмой а вокруг ни живца ни души
только бледный цыплёнок 
с яблоком вместо души
ленинградский кот и в укропе карп
и лошадка в багровый крап
спят и видят в тусклом стекле на столе
что в раскрашенном тонком небесном стекле
с кем-то большим говорят:

если я позабуду тебя не узнаю тебя
припаду и слюну испущу зарычу на тебя
забери мою внутренность 
это дурные часы весы
музыкальная нота с вывернутым суставом
ходи с ней везде прикладывай руки и сыпь
сыпь ядовитыми ангельскими составами 


* * *
очнись розарий
покажись сверчок
и скользкой жабы выпуклое темя –
самой любви отвергнутое имя
среди склонённых шёлковых голов

вдохни весь свет чихни и отомри
спаси и по ветру пусти в чужом краю
и я там был покуда гнал со всеми
стада согласные худых коров
в округлые овраги оглашенные
в твоё внутри

от первого лица
как может врач и инопланетянин
я говорить хочу о брошенных вещах
последних самых
ничто мне сыпь ничто твоя ангина
пока стоим в кругу из плоти и эфира
пока потусторонняя тоска –
в дурманном венчике нарядное дитя –
мою ладонь то бросит то притянет

Антон Азаренков,

Рославль Смоленской области

На срыве своей Диканьки

Сочельник 
Ну что тебе ещё написать... 
Бог есть, 
раз есть дьявол, 
умеющий растравить – 
до психоза – простую спичку, 
показывающий кино в засыпальной тьме, 
подпиливший и ножку стула небось нарочно... 
Устроивший в винно-водочном на углу 
распродажу и даже – под Рождество! – ангину. 

Потому что все ангелы ждут, а дьявол здесь. 

Ну, не совсем настоящий 
(настоящий, говорят, красивый), 
а такой, обычный: 
ворчащий, глупый. 
Тетёшка, пушной зверёк. 
Мелкая сошка. 
Даже немножко жалко. 

Накорми его своей кровью, 
своей горячкой, 
гречкой, 
лучшими годами, 
густотой волосяного покрова, 
главой из диссертации, 
пустотой наполовину тёплой постели, 
нерождённой дочкой – 
«Сонечкой, 
со скрипочкой» – 
а он всё пилит, пилит чужую мебель 
и подбрасывает в костёр. 

Вдалеке переливаются огоньки. 
Улыбаются бумажные иконки. 
Я стою на срыве своей Диканьки, 
весь в пуху сухостоя, собачках, 
сухом репье – 
сейчас загорюсь. 
Мой зверёк мне терзает валенок, 
простофиля. 
– Да есть, – говорю. – 
Есть, наверно. 
Только вот смотрит другие фильмы.


* * *
Кем ты будешь?
Незваной гостьей
в тихой районной больнице,
спланированной фармацевтической 
горстью,
ножом ревнивицы?

Кем я буду?
Профессором какой-то литерадури?
Пылью в ад-
министрации? Поэтом? (Паяцем,
сменившим ходунки на ходули.)
Всё это плюс пьянство?

Ты же моя шептунья, 
всегда над левым плечом...
Длинная тень урочная в час отхода ко сну.
Самая лучшая! Дай мне любить другую –
прямо и горячо;
и Другого, сорвавшего тебя саму.

Дай мне смотреть на солнце – без тебя.
Слушать бубны, лютни, рожки, кимвалы – без тебя.
Разреши не различать твой запах
среди утреннего базара и летнего сада.
Ты ж моя крохотка!
Мой роковой комочек,
расцветающий в мозгу, 
как бахчисарайская роза.


Элегия о Вознесенском кладбище
На потайной скамейке
встречались ввечеру
(у матушки Ирины,
Панкратовой в миру,
покинутой в могилке…
А я потом умру).
По узеньким тропинкам
гуляли наугад
до сумерек, и бёдра
скользили меж оград.
И в сумочке лежали
таблетки циклодол.
От холода дрожали,
и длился поцелуй…

Как юности детальны
и память, и вина!
И как сентиментально
то кладбище: больна. 

Увидел привиденье,
знакомое лицо,
в соседнем отделенье,
тоскливом ПСО.
«Мы всё перетерпели, –
шепну через года, –
но, сколько б ни болели,
мы здесь не навсегда».