«520» Дельфина: кря-кря-кря, Большой Брат смотрит на тебя

Как выглядит Большой Брат? Аккурат как Дельфин в своем новом клипе «520», жестком, ангажированном до крайности и максимально агрессивном. Что, конечно, удивляет: раньше певец сторонился политической риторики и образности, а здесь окунулся в них с головой. И, надо отдать должное, получилось это у него весьма сильно. На этом, в принципе, можно было и тормознуть, но Дельфин показал себя непримиримым радикалом, двинувшись дальше: к философским обобщениям такого свойства, от которых на голове у обывателя зашевелились бы волосы, если бы вдруг он познакомился с новой работой музыканта.

Итак, начнем с публицистики. Со стороны Дельфина этот — на первый взгляд — поворот накануне президентских выборов — определенно рискованный ход, который не оставит равнодушным, пожалуй, любого: настолько образ, созданный музыкантом, впечатляющ. Аккуратно причесанный, в костюме и галстуке, он одновременно как бы воплощает в себе несколько образов. Из прототипов — это, конечно же, Путин и Навальный.

На первого указывает поза, идентичная той, в которой запечатлен президент РФ на обложке журнала «Time». На второго — внешний облик, уточка, отсылающая к одному из расследований ФБК и непосредственно главному фигуранту — премьеру Дмитрию Медведеву, и становящаяся в трактовке Дельфина чуть ли не символом поколения, а также документальные кадры акций протеста, инициированных политиком. Дельфин будто говорит: вот она — суровая российская действительность.

Но публицистика — это лишь первый слой послания музыканта. Он копает куда глубже, можно сказать, к самым истокам, пытаясь в своем персонаже не столько отразить отдельных политических фигур современной России и этим одновременно высказаться на их счет. В частности, становится понятным, что исполнитель не строит иллюзий не только в отношении действующего президента, но и самого, пожалуй, известного оппозиционера, точно пытаясь сказать, что стоит последнему прийти к власти, и он превратиться в такого же точно дракона, которого только что обезглавил, — но создать некий универсальный, если угодно — архитипический образ диктатора. В сознании сразу же почему-то всплывает Большой Брат.

Эта ассоциация, думается, не лишена смысла. Более того, сам музыкант подталкивает к ней, стилизуя свой клип под, скажем, 70-е годы прошлого века, отсылая, таким образом, к майским событиям 68-го, когда по Франции прокатилась волна протестных выступлений. На это работают и черно-белый формат клипа, и подергивающаяся, не слишком четкая хроника, и атрибутика в кадре, тот же старенький телевизор, например. То есть Дельфин как бы снимает конкретные временные рамки, это не 2017, и не май 1968, но протест вообще, который можно соотнести с любыми оппозиционными выступлениями, начиная где-то со второй половины ХХ века.

Тоже самое и с образом диктатора: это не Путин и не Навальный, но диктатор вообще, Большой Брат, который вещает с экрана телевизора, реализуя, как надзорную функцию — Большой Брат смотрит на тебя — так и пропагандистскую, проповедческую, ибо он и есть истина в последней инстанции. Следовательно, его слово обладает абсолютной достоверностью. Большой брат суть пророк государства. Это камушек, точнее, здоровенный булыжник, в огород Владимира Владимировича, который в своих выступлениях не раз пытался абсолютизировать институт государства, по сути, возводя его в ранг божества. В трактовке Дельфина это звучит так: «Нам говорят: "Вы должны все свои жизни Родине!",/ Но мы же ведь более чем сложны, вроде бы». Тема, кажется, исчерпана, но нет, такое чувство, что поэт (а Дельфин может смело претендовать на этот статус) только разгоняется. Посему сосредоточимся на его вербальном послании:

Будущее детей штыком упирается в спину,

— читает он.

Мало того, что это просто очень хорошо с точки зрения поэзии, так эта строка к тому же обладает колоссальной семантической нагрузкой. Он не разворачивает метафору, но можно задаться вполне закономерным вопросом: а при каких обстоятельствах штык упирается в спину? Верно, когда куда-то ведут: на расстрел, на принудительные работы. Таким образом, забота о будущем детей является тем, что ведет к уничтожению тех, кто способен к труду, прежде всего — родителей. Вот такая вот жесткая философская интенция, претендующая без малого на абсолютную достоверность, как слова Большого Брата.

Или еще пример:

Из грязи наших желаний в мир прорастают цветы/ Разочарований бутонами пустоты.

На маленькую неточность (из — не прорастают, а вырастают) можно закрыть глаза, здесь куда важнее смысл. Все добрые мотивы Дельфин низводит до грязи, и он — совершенно прав: человек суть социальное животное, а, следовательно, им управляют инстинкты. Социализация и означает их перевод в некие нормированные, культурно-приемлемые формы. Так, допустим, сексуальный инстинкт находит свое выражение в институте брака со следствием в виде детей. Буквально: дети — цветы жизни. Но что они приносят, кроме разочарований? Ведь они — реализация жажды бессмертия (мы — в наших детях). Но по факту, несмотря на то, что гены передаются и продолжают жить, тело умирает, и человек — пусть даже душа и нетленна — перестает существовать. И как итог — пустота. О чем собственно и отбивает речитатив Дельфин.

Он, впрочем, оставляет надежду — надежду на рай:

Всегда нуждою других себя занимая,/ Всегда, что-то красивое творя,/ Мы движемся в сторону рая/ через ненависти моря.

Однако надежда на рай — неизменный атрибут любой тоталитарной идеологии. Вспомним коммунизм, национал-социализм, христианство.

Любопытно, что накладывая на вышеозначенный визуальный ряд эти философские интенции, Дельфин добивается поразительного результата: они сливаются в одно целое. Выходит, агрессивная картинка становится иллюстрацией экзистенциальных высказываний об абсурде существования. И как протесты, так и репрессивные меры приобретают совершенно иной статус: становятся неотъемлемым свойством человеческой жизни вообще, а не только России, как это может показаться. Стоит напомнить, что выступления масс далеко не всегда связаны с кризисными временами. Так, уже упомянутые волнения 68-го прошли на фоне невиданного экономического роста. Точно именно благосостояние вытолкнуло людей на улицы. Точно это в крови у людей — тяга к бунту и разрушению.

Жизнь есть страдание, — по сути, транслирует Дельфин Гаутаму. И в его манифестации первая заповедь буддизма выглядит ярко и, пожалуй, неоспоримо. Своим персонажем Дельфин олицетворяет идею порядка, системы. И на выхлопе складывается, что уже не диктатор, а именно порядок сопряжен со страданием. Поэтому боль, мучения — неискоренимы.

Но все может быть…

— так Дельфин заканчивает последний куплет, но то, что за ним идет припев, как бы замыкая, говорит о том, что нет, не может.

Экран телевизора/ монитора будет гореть…

Пусть даже в пустой комнате…

Фото из открытого доступа.