Страна, победившая научпоп
В продолжение «нужна ли наука для популяризации науки?»
Резюме. Третья часть очерка истории отечественной научно-популярной литературы Евгения Ваганова «Жанр, который мы потеряли«. Автор показывает, что «интерес общества к науке слабо зависит от тиражей научно-популярной литературы. Это именно промышленное развитие тянет за собой развитие системы научно-популярной периодики и литературы. Не наоборот».
«Почти идеальная синхронизация мощного индустриального и научно-технического развития с ростом тиражей научно-популярной литературы наблюдается в странах с совершенно разным политическим устройством. Совпадения между взрывным ростом интереса к научно-популярному жанру и уровнем промышленного и научно-технического развития в тех или иных странах настолько многочисленны и очевидны, что можно, пожалуй, говорить о некоей социальной закономерности. Эта социальная закономерность находит постоянные эмпирические подтверждения и в истории нашей страны». Поэтому первая часть публикации посвящена подъёму жанра в СССР в связи с индустриализацией и строительством социализма, вторая — в военные годы и акмэ в годы спокойного развития СССР, третья — спаду и деградации в современной РФ в связи с деиндустриализацией как одним из следствий «второго издания капитализма».
***
В течение нескольких лет мне довелось вести семинар по научной журналистике в одном из высоко котируемых негосударственных университетов. Слушатели — студенты 5-го и 6-го курсов факультета журналистики и филологии. Для того чтобы определить общий уровень подготовки слушателей и понять, от какой печки танцевать, я проводил небольшое анкетирование — 8–10 вопросов из разных областей науки, требующих скорее показать свой кругозор и мировоззрение, чем глубину знаний тонких научных материй. Вопросы я все время варьировал, но два были неизменны:
1. «Как вы считаете: миф или реальность высадка американских астронавтов на Луну?»; 2. «Какую последнюю научно-популярную книгу вы прочитали?»
В моем распоряжении оказались 44 анкеты. Как распределились в них ответы, стоит рассказать.
«Книгу не помню. Читал журнал…»
Содержание
На первый вопрос — «Миф или реальность высадка американских астронавтов на Луну?» — 23 студента (т. е. больше половины — 52,3%) однозначно ответили — миф. Твердо были уверены, что это реальное событие — 12 человек (27,3%). 9 слушателей дали развернутые ответы: «На реальность похоже больше» — 4 ответа; «Неопровержимых доказательств нет» — 2 ответа; «Нам показывают то, что мы хотим видеть» (т. е. надо думать, это ответ скептика); «Ответ не с научной точки зрения — верю»; «Вопрос веры».
А вот сводка ответов на второй вопрос — «Какую последнюю научно-популярную книгу вы прочитали?». Вообще не читали или не смогли вспомнить, когда и что читали — 17 человек (38,6%). «Наука Каббала» — 2 ответа. По одному ответу удостоились: М. Веллер «Все о жизни», М. Семенова «Славяне», Дэн Браун «Код да Винчи». Встречались и более экзотические ответы: «10 лет назад прочла книгу о Солнечной системе»; «Учебник по физике. 11 класс»; «Концепции современного естествознания. Учебник»; «Человек без границ»; «Общаться с ребенком. Как?», «Психология влияния»; «Посмотрела знаменитый фильм о свойствах воды».
Дальше пошла «тяжелая артиллерия» — специальная литература: У. Эко «Как написать дипломную работу» (2 ответа), «Нефтегазовая промышленность России», А. Зеркалов «Этика Михаила Булгакова», А. Шопенгауэр «Мир как воля и представление».
Несколько человек оказались поклонниками научной фантастики: Аркадий и Борис Стругацкие «Понедельник начинается в субботу» (2 ответа), А. Ривазов «Одиночество 12».
(Как мы видели в первой части книги, «Страна победившего научпопа», и как будет видно из дальнейшего изложения, это вообще весьма устойчивая и не безосновательная традиция — отождествлять научную фантастику, science fiction, и научно-популярную литературу.)
Среди собственно научно-популярных изданий по разу были упомянуты: В.П. Эфроимсон «Генетика этики и эстетики», Б. Стайгер «Загадки пространства и времени», С. Хокинг «Черные дыры и молодые Вселенные». Научно-популярные интересы остальной части студентов хорошо выразил один из респондентов: «Книгу не помню. Читал журнал…» Итак, научно-популярные журналы: «Что нового в науке и технике» (один ответ) и, наконец, лидер — «Вокруг света» (3 ответа).
Каких-то особенных комментариев, на мой взгляд, к этому мини-исследованию не требуется. Хотя вопросы возникают, например такой: почему современное российское общество не интересуется достижениями науки? Типичный ответ на этот вопрос таков: «Вспомним — тираж журнала “Наука и жизнь” в старые добрые времена превышал 3 миллиона, журнала “Знание — сила” — миллион. А сейчас журнал «Знание — сила» счастлив, выйдя на тираж в семь с небольшим тысяч». Я процитировал заместителя директора Института прикладной математики им. М.В. Келдыша РАН Георгия Малинецкого.1 Очень характерное высказывание, когда речь заходит на такую экзотическую сегодня тему, как состояние рынка научно-популярной литературы в стране. Да, тиражи были миллионные. И не только этих журналов (см. табл. 3.1).
И все-таки, по-моему, не стоит преувеличивать (и тем более демонизировать) роль СМИ в формировании позитивного (или негативного) имиджа и престижа науки в общественном сознании. Эта тема, впрочем, требует специального рассмотрения. Нам же сейчас важно подчеркнуть другое. По-видимому, мы имеем дело не со случайным артефактом вырвавшегося наружу подсознательного. Ведь известно, что массовые стереотипы не могут существовать, не совпадая в принципиальных моментах с реальностью. И у такого способа социальной самоидентификации значительной части российских (да и западных тоже) ученых, наверное, имеются основания.
* * *
Согласно результатам общенационального опроса общественного мнения в США в 1989 году, в списке наиболее престижных профессий ученый занимал второе место после врача, опережая инженера, министра, архитектора, юриста, банкира, бухгалтера, бизнесмена.2 Удивляет другое: и в 2005 году, т. е. спустя 16 лет, этот показатель престижности профессии ученого остался в США на том же уровне, ученые и врачи пользовались одинаково наибольшим уважением у 52% опрошенных; учителя — у 48%. Аналогичный опрос проводился в 2001 году и в странах ЕС. Вот его результаты: врачи — 71%; ученые — 45%; инженеры — 30%. (Данные любезно предоставлены Леонидом Гохбергом, директором Института статистических исследований и экономики знаний ГУ — Высшая школа экономики. — А.В.)
В СССР подобных социологических исследований, судя по всему, не проводилось (по крайней мере мне не удалось найти никаких ссылок на их результаты). Это и неудивительно. Достаточно сказать, что в Советском Союзе в 70–80-е годы прошлого века число научных работников составляло около полутора миллионов человек, а всего в сфере науки и научного обслуживания было занято 4,5 миллиона человек — почти 4% всех занятых в народном хозяйстве. С 1930 по 1980 год численность ученых в СССР удваивалась каждые 6–7 лет!3 Научная работа стала превращаться в одну из массовых профессий. В такой ситуации никому, даже социологам, не могло прийти в голову задавать «глупый» вопрос о том, какая профессия престижней — ученого или бухгалтера. Впрочем, и сама наука социология с 1929 по 1955 год была фактически запрещена. Термин «социология» мог быть употреблен не иначе, как в сочетании «буржуазная социология».
Принципиально иная картина — в современной России. По данным Центра исследований и статистики науки Министерства образования и науки РФ (2005), из 13 оценивавшихся с точки зрения их престижности занятий в России профессия ученого оказалась на 11-м месте.4 И это не случайные артефакты статистической выборки…
Повторяю, такое снижение престижа науки и ученых (хотя, строго говоря, это не одно и то же для общественного сознания; но сейчас мы не будем вдаваться в эти тонкости) произошло за исторически кратчайшее время.
К началу 1970-х годов в отечественных академических и отраслевых институтах работало более 33% численности научных работников всех стран мира и существенно больше, чем в США: на 10 тысяч человек, занятых в народном хозяйстве СССР, приходилось около 100 научных работников, а в США — 71, в Великобритании — 49. На 10 тысяч рабочих и служащих, занятых в промышленности и строительстве СССР, приходилось 234 научных работника, в США — 205, а в Великобритании — 116 человек.5
Но и тираж только одного американского научно-популярного журнала «Scientific American» в 1980-е годы тоже достигал 7 миллионов экземпляров в год (т. е. более 580 тысяч в месяц).6 В те же годы ежемесячный тираж другого «монстра» американского научпопа, журнала «Discover», составлял 750 тысяч экземпляров.7 То есть и американцам было чем гордиться в этом плане. Мало того, и сегодня тираж «Scientific American» остается примерно на том же уровне: 555 тысяч в США плюс 90 тысяч на других языках (данные на декабрь 2005 года).8
* * *
Таким образом, ситуация с процветанием научно-популярного жанра (научпопа) в СССР была отнюдь не уникальной. Он процветал (и процветает) всюду, где было (и продолжается) промышленное, индустриальное развитие экономики. Например, в тех же США в начале 1950-х годов тираж журнала «Collier’s» подскочил до миллиона экземпляров сразу же после того, как в нем начала публиковаться серия статей «отца» американской практической космонавтики Вернера фон Брауна о перспективах исследования космоса с помощью ракет.
В США в 1972–1978 годах 52–60% опрашиваемых были убеждены, что наука приносит больше пользы, чем вреда; противоположной позиции придерживались от 2 до 5% американцев. (В Англии этот показатель был еще выше: в 1990 г. 76% опрошенных считали, что наука улучшает ситуацию в мире.)9 Подобный настрой общественного мнения остается на удивление стабильным. Опрос, проведенный в 1998 году в США, показал, что интерес к науке и технике среди американцев сейчас велик как никогда — 70% опрошенных заявили, что интересуются этими проблемами.10
Синхронизация показателей интереса к науке (причем позитивного интереса) на определенных временных отрезках в странах с различным политическим строем (США, ЕС и СССР) сама по себе очень любопытна. Я бы в связи с этим рискнул предположить, что продаваемость (а вернее, покупаемость) научпопа — это величина инвариантная для определенного типа (этапа) развития любого общества. Конкретно — для индустриального и постиндустриального этапов, вне зависимости от политического строя.
Вот, кстати, хорошее подтверждение сказанному. Газета «С.-Петербургские ведомости» от 17 декабря 1906 года сообщала своим читателям: «Газета «Petit Parisien» устроила анкету, обратившись с вопросом, кто самый великий гражданин Франции XIX века, и получила 15 миллионов откликов. Величайшим человеком признан Луи Пастер (1 138 425 голосов). Далее голоса подали за Гюго, Гамбетту, Наполеона I, Тьера, Карно, Дюма-отца, Ру, Пирмантье, Ампера…».11 Обратите внимание: из десяти самых великих своих соотечественников французы назвали четырех ученых-естествоиспытателей (Пастер, Карно, Ру, Ампер). Да и президент Франции Адольф Тьер прославился не только как политик, подавивший Парижскую Коммуну (1871), но и как историк — один из создателей теории классовой борьбы и автор «Истории Французской революции».
Но ничего удивительного в таком выборе французов нет, если учесть, что все это происходило на фоне беспрецедентной в истории человечества промышленной революции — прежде всего в европейских странах и в США. Если до середины XVIII века национальный доход на душу населения, производимый почти на всей территории Земли, не очень отличался от местности к местности, то в ходе промышленной революции, начавшейся в Англии, ситуация кардинально меняется. В 1750 году территории, которые сегодня традиционно относят к «третьему миру», произвели валовой национальный продукт, оцениваемый в 112 миллиардов долларов, а нынешние развитые страны всего — 35 миллиардов долларов (в долларах США 1960 года). Но уже к 1913 году объем производства ВНП составил 217 и 430 миллиардов долларов соответственно…12
В 1994 году соотношение расходов на научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки между США и странами Африки составляло примерно 54,3 : 1. Этот градиент НИОКР и стал определяющим для мирового политического развития.13 Логика технологической экспансии определяет логику экономическую и политическую. В 2003 году внутренние затраты на исследования и разработки в США и в России составили 284 584,3 миллиона долларов и 16 317,2 миллиона долларов соответственно.14 Соотношение — 17,4 : 1. Конечно, это втрое лучше, чем Африка в сравнении с США, но как-то не возникает желания гордиться таким «достижением».
Увы, чтобы оставаться адекватным реальности, сравнивать отечественные показатели приходится с африканскими, в лучшем случае — с южноамериканскими. Промышленные и научно-технические революции порождают интерес к науке в обществе. Как следствие — рост интереса к научно-популярному жанру, причем представленному в любых медиаформах. Отсюда, например, и еще один факт, (удивительный для сегодняшней России): согласно результатам недавнего опроса, Стивен Хокинг, английский космолог и астрофизик, — один из трех самых уважаемых современников для британских юношей от 16 до 18 лет.15 Символично, что и книга Хокинга «Краткая история времени» (1988) стала одной из самых успешных за всю историю научно-популярного жанра: 237 недель она оставалась в списке бестселлеров лондонской газеты «Sunday Times», общий тираж — более 10 миллионов экземпляров.
Все это, на мой взгляд, лишний раз подтверждает высказанную выше гипотезу: интерес общества к науке слабо зависит 179 от тиражей научно-популярной литературы. Мало того, рост аудитории научно-популярных СМИ не всегда гарантирует соответствующий рост престижа науки в общественном сознании.
«Всякие кварки и поля Янга–Миллса…»
Как это ни удивительно, но отсутствие прямой зависимости между ростом печатных тиражей и ростом престижа науки и научного сообщества было замечено практически сразу после рождения самой европейской науки в ее институализированном виде.
* * *
«Уже семнадцатый век незадолго до своего конца забил тревогу по поводу всевозрастающего количества печатных книг, — отмечает канадский социолог Маршалл Маклюен. — Первые надежды на великую реформу человеческих нравов благодаря книге сменились разочарованием».16
И далее Маклюен приводит цитату великого математика, механика, философа и дипломата Готфрида Лейбница. В 1680 году тот писал:
«Боюсь, мы еще долго будем пребывать в нашем теперешнем печальном состоянии путаницы и неразберихи, причем по нашей собственной вине. Я даже опасаюсь, что люди, бесплодно истощив любопытство и не дождавшись от наших исследований никаких ощутимых результатов для улучшения своего благополучия, почувствуют отвращение к наукам и, придя в отчаяние, вновь впадут в варварство. И этому весьма способствует ужасающая масса книг, которая все продолжает расти. В конце концов этот беспорядок станет непреодолимым. Бесконечность числа авторов грозит им всем общей опасностью — забвением. Надежда на славу, воодушевляющая стольких людей в их трудах, вдруг угаснет, и быть автором станет позорным в такой же мере, в какой некогда это было почетным.
В лучшем случае писатели будут писать лишь небольшие книги, рассчитанные на кратковременный успех, которые будут служить только для того, чтобы ненадолго развеять скуку читателя, но вовсе не делу развития знания или чтобы заслужить признание потомков. Мне скажут, что поскольку так многие люди пишут, невозможно, чтобы все их произведения были сохранены.
Я с этим согласен и вовсе не осуждаю напрочь те небольшие модные книжки, которые, подобно весенним цветам или осенним плодам, живут не более года. Если они хорошо написаны, то могут заменить дельную беседу и не просто разгонят скуку, но и послужат образованию ума и развитию речи. Часто их цель заключается в том, чтобы пробудить в человеке что-то хорошее, к чему стремлюсь и я, публикуя это небольшое произведение…»
Конечно, «надежда на славу» воодушевляет современных ученых ничуть не меньше, чем современников Лейбница. Но вот опасность забвения действительно стала сегодня для большинства ученых почти материализовавшейся угрозой. «Бесконечность числа авторов», о которой говорит Лейбниц, явлена нам в ощущениях: две трети научно-технических знаний и более 90% всей научно-технической информации, выработанной человечеством, было произведено в последние две трети ХХ века; современное поколение ученых составляет девять десятых суммарной численности людей науки, когда-либо живших на Земле.17
Времена меняются, меняются технологии (телевидение, например, сегодня с успехом конкурирует с тем, что Лейбниц называл «небольшие книги, рассчитанные на кратковременный успех, которые будут служить только для того, чтобы ненадолго развеять скуку читателя, но вовсе не делу развития знания»), но не меняются нравы читателей-зрителей…
В 1981 году шведские социологи провели специальное исследование, которое показало:
«Обычные телевизионные программы приобретают для науки мало друзей, но скорее вводят в заблуждение и отпугивают ее потенциальных сторонников».
Любопытно, что в том же 1981 году, 24 марта, профессор Сергей Капица, выступая на церемонии получения премии Калинги, учрежденной ЮНЕСКО за вклад в популяризацию науки, заявил буквально следующее:
«…на телевидении мы не имеем возможности слишком глубоко вдаваться в детали, и нам приходится идти на широкие обобщения, намного более широкие, чем при обучении. Я хотел бы особенно подчеркнуть, что популяризация науки, какой бы полезной и стимулирующей она ни была, не может заменить систематического образования. Вместе с тем, помогая широкой аудитории зрителей сформировать свое собственное представление о научных вопросах, мы делаем то, чего нередко недостает при обучении.
С другой стороны, наше представление об окружающем мире настолько быстро изменяется, что даже хорошо образованные люди не всегда успевают следить за движением науки. Для нас важен не столько уровень понимания, сколько общий интерес к окружающему нас миру, и именно этот интерес мы стараемся возбудить в наших передачах».18
Культовая фигура шестидесятых и семидесятых годов прошлого века, американский психолог Тимоти Лири, известный своими радикальными теориями и экспериментами с измененным сознанием, как будто специально заготовил свое объяснение этому феномену. Рассуждая о влиянии на человеческое сознание появившейся в 1970-х годах первой игровой телевизионной приставки «Понг» он замечает:
«Понг” был первой детской игрой, позволявшей двигать предметы по экрану телевизора. Движок в “Понге” — это почти что настоящий курсор, так что персональный компьютер можно смело считать прямым наследником этой игры. Появление феномена “Нинтендо” было не менее важным событием, чем изобретение Гутенбергом печатного станка. Это было новое поколение детей, которые выросли, зная, что можно влиять на происходящее на экране. Мамаша с папашей, дети «бэби-бума», торчат на втором этаже в гостиной и пассивно смотрят новости или прайм-таймовые программы — точно так же, как в детстве они пассивно смотрели диснеевские мультики. А этажом ниже, в детской, их дети активно изменяют “картинку” на экране.
“Чем они там занимаются?” — “Они уткнулись в свое долбаное Нинтендо! Вместо того чтобы сидеть тут и смотреть образовательные телепрограммы!” Да не может быть никаких «образовательных телепрограмм»! Это сущий оксюморон. Способность изменять «картинку» на экране — вот подлинное могущество!»19 (курсив мой. — А.В.).
* * *
А между тем до сих пор продолжаются попытки отстаивания какой-то особой, привилегированной роли телевидения в деле просвещения, образования и досугового самообразования потребителей ТВ-картинки.
«Наша точка зрения такова, — заявляет академик Международной академии телевидения и радио, генеральный продюсер ТРК «АСС-ТВ» (научно-популярное и просветительское телевидение) Ирина Лапина, — научно-популярные и учебные передачи развивались в одном направлении. И те и другие в идеале должны учить мыслить, воспитывать самостоятельность в усвоении новых знаний, учитывая специфику телевидения. Вездесущность телевидения обеспечивала научной и технической информацией такую аудиторию, какую не может собрать ни кинопросмотр, ни выставка новинок науки и техники, ни конференция».20
Исследование «Основные тенденции и изменения предпочтений по использованию средств информации в России», проведенное корпорацией IBM совместно с российским холдингом «Ромир» в 2007 году, вполне подтверждает эмпирически сугубо качественную, казалось бы, гипотезу Тимоти Лири.
В основе исследования — опрос более тысячи пользователей сети Интернет трех возрастных групп из Москвы, Санкт-Петербурга и других городов России. В исследовании приняли участие 67% мужчин и 33% женщин с диапазоном доходов от 3000 рублей в месяц и разного социального положения. Почти 40% опрошенных предпочитают использовать телевизионные приемники для просмотра развлекательных программ, сериалов и кинофильмов. Чуть более 30% — для получения последних новостей. И только 2% респондентов обращаются к «ящику» в поисках конкретной информации. Но самое замечательное, что 26% респондентов предпочитают использовать «голубого друга» в качестве… фона. Появление именно этого, вполне уже оформившегося социального кластера, вселяет неожиданный исторический оптимизм — документально развенчан миф о всесилии телевизионной коммуникации в деле промывания мозгов у широких народных масс.
Монстр массовой пропаганды — классическое телевизионное вещание — на самом деле оказался колоссом на глиняных ногах. Главный инструмент поиска специализированной информации, фактов и данных практически у всех пользователей Сети (94%) — поисковые системы. Однако бумажные энциклопедии и книги в 48% случаев были названы следующим по важности источником информации. На третьем месте (32%) — Википедия, за ней следуют газеты и журналы, радио и телевидение (28% и 19% соответственно).
Впрочем, о смерти ТВ говорить еще преждевременно.
«Вряд ли традиционные медиа пострадают от Интернета, — считает профессор Государственного университета — Высшей школы экономики, заведующий кафедрой «Прагматика культуры» Александр Долгин. — Телевидение как высокоинформативный канал вряд ли постигнет судьба радио — стать фоном. Интернет — это мода, но она никак не угрожает визуальности».
Для России, по крайней мере пока, этот вывод абсолютно справедлив. Российская Федерация остается страной «телевизионного смотрения». Так, опрос, проведенный фондом «Общественное мнение», показал, что основным каналом получения информации о событиях в нашей стране безусловно остается Центральное телевидение — его отметили в этом качестве 90% респондентов. Интернет по степени использования пока второстепенный информационный канал: его упомянули 9% опрошенных. Однако в Москве этот показатель составляет уже 36%.21
И все-таки, судя по всему, результаты исследования, проведенного компанией IBM, находят подтверждение из других независимых источников. Так, не менее любопытное исследование провело одно из крупнейших в мире рекламных агентств BBDO, которое задало примерно трем тысячам среднестатистических потребителей в 15 странах вопрос: «С каким телекоммуникационным устройством вам меньше всего хотелось бы расстаться?» Предпочтения большинства респондентов остановились на компьютере: 45% потребителей не смогли бы расстаться с ПК, и это больше, чем количество поклонников мобильных телефонов и телевизоров вместе взятых (31% и 12% соответственно).22
* * *
Если согласиться с Тимоти Лири, что образовательные телепрограммы — это «сущий оксюморон», то уже и не столь парадоксальным кажется такой факт: хотя по социологическим опросам в 1979 году 49% взрослых американцев проявляли интерес к науке и научной политике, лишь 25% понимали научную информацию, полученную из СМИ, на минимально приемлемом уровне.23
Через тридцать лет ситуация не изменилась: в 2007 году 70% жителей США не способны понять статьи, которые публикует в разделе «Наука» газета «New York Times». К такому выводу пришел Джон Миллер, профессор Университета Мичигана, анализируя состояние систем научного образования (сообщение агентства «Washington ProFile» от 22 февраля 2007 года).
Чтобы попасть в категорию «научно-образованный», по мнению Миллера, человеку требуется понимать 20–30 фундаментальных научных концепций и терминов. Например, дать определение стволовой клетке, молекуле, нанометру, нейрону; правильно оценить, соответствуют ли истине высказывания: «лазер работает за счет фокусирования звуковых волн», «антибиотики убивают вирусы так же, как и бактерии», «первые люди жили вместе с динозаврами», «все растения и животные имеют ДНК» и т. д.
Но и по этому показателю современные россияне не слишком отличаются от американцев. Например, опрос среди российских студентов дал следующие результаты. Высказывание — «лазер работает за счет фокусирования звуковых волн» как верное оценили 20% опрошенных, затруднились с ответом 59%, и только 21% студентов ответили, что это неверное суждение (что и соответствует действительности). С оценкой высказывания «антибиотики убивают вирусы так же, как и бактерии», дело обстоит еще хуже: 53% студентов уверены, что так оно и есть; 29% — затрудняются с ответом; правильных ответов (неверное суждение) — 18%. Высказывание «Все растения и животные имеют ДНК» в российском варианте опросника было слегка изменено: «Обычные растения — картофель, помидоры и т. п. — не содержат генов, а генетически модифицированные растения — содержат». И тут 36% уверены, что так оно и есть; 41% — затрудняются ответить; и только 23% студентов совершенно справедливо считают, что это неверное высказывание1.
То есть все те же 70-80% населения, без разницы — в России или в США, не могут правильно понять основополагающие принципы и положения современной науки. И Россия, оказывается, тоже отнюдь не «вываливается» из общецивилизационного процесса.
Опять же в цитировавшемся выше опросе фонда «Общественное мнение» рейтинг тем, интересных нашим соотечественникам, возглавляют криминальная хроника и сообщения о происшествиях — 51%. В аутсайдерах новостных тем и сюжетов — компьютерные технологии (12%), наука (14%) и технические новинки (19%). Все это, в предельном случае, заставляет даже говорить, что наука, которая поддается популяризации, отчасти уже и не наука (или еще не наука). Возможно, это — технология.
Ирина Лапина, книгу которой я уже цитировал, вполне откровенно и я бы даже сказал цинично декларирует цели научно-популярного ТВ:
«Парадоксально, но факт: если с просветительством дела обстояли вполне достойно, то с научным популяризаторством — несравнимо хуже. Сколько издавалось книг, где была лишь заумь, полунаучная тарабарщина, густо присыпанная терминологией… Наша задача не “запудрить” мозги заумью, а напротив, сделать максимально ясным, прозрачным смысл свершения, “вписать” его в понятные всем координаты».24
В общем, отсюда понятно, почему один из выдающихся математиков современности, академик Людвиг Фаддеев, например, однажды подчеркнул:
«Мы отдаем себе отчет, что должны все-таки объяснять людям, налогоплательщикам, что мы делаем. Но нужно популяризировать те области науки, которые уже полностью понятны. Современную науку труднее популяризировать. Рассказывать про всякие кварки, струны, поля Янга-Миллса… получается нехорошо — с обманами».25 «Всякие кварки, струны, поля Янга–Миллса…» — это, по-видимому, как раз то, что Ирина Лапина называет «заумь, полунаучная тарабарщина, густо присыпанная терминологией…»
«Мы, читатели газет, склонны называть наукой ловкость электрика или болтовню психиатра»,
- совершенно справедливо заметил в одном из своих интервью писатель Владимир Набоков.26 Еще более радикален в вопросе коммуникации между наукой и обществом исполнительный секретарь Черноморской биотехнологической ассоциации Александр Голиков. Выступая на симпозиуме «Сельскохозяйственная биотехнология и общество» (15 марта 2007 г., Москва) он заявил:
«Нельзя обращаться к научным фактам, потому что они просто не могут быть “переварены” людьми. Нельзя говорить с людьми на языке научных фактов; а адекватный язык еще не придуман нами.
Обычный человек не имеет знания предмета как такового и не должен знать. Это нормально. Но он знает, чего он боится и чего он хочет получить… Практически невероятно, что СМИ могут служить к распространению научных знаний. Основа деятельности СМИ — получение прибыли. Отсюда — привлечение читателя. Рассказывать правду о генетическимодифицированных организмах, например, скучно и непонятно, а напугать легко. Нам надо придумывать, какой-то нормальный способ общаться с ними [со СМИ и публикой]».
Бунт «инертной агломерации»
Именно промышленное развитие тянет за собой развитие системы научно-популярной периодики и литературы. Не наоборот. Если кинуть ретроспективный взгляд, то очень показательно в этом смысле и предметное распределение периодических изданий, вышедших в 1913 году (табл. 3.2).
Совпадения между взрывным ростом интереса к научно-популярному жанру и уровнем научно-технического развития в тех или иных странах настолько многочисленны и очевидны, что можно, пожалуй, говорить о некоей социальной закономерности. Вот только несколько примеров.
* * *
В 1882 году в Нью-Йорке была открыта первая электростанция; в 1885 году в США использовалось 250 тысяч электрических лампочек, в 1902 году — 18 миллионов.27 И практически параллельно, в 1845 году, начинает выходить (сначала в виде газеты) знаменитое научно-популярное издание «Scientific American». Уже к 1853 году оно имело тираж 30 тысяч экземпляров и в 1921 году окончательно превратилось в ежемесячный журнал.28 4 ноября 1869 года выходит первый номер ведущего научного журнала мира — британского еженедельника «Nature».
В 1872 году в США начинает выходить журнал «Popular Science», в 1888-м — «National Geographic». Но американцам этого явно недостаточно. 11 января 1902 года еще один «монстр» научно-популярной литературы увидел свет: «Popular Mechanics». Обратите внимание: в 1895 году в США было 4 (четыре) автомобиля, однако в 1896 году Генри Форд собрал свою первую машину, и американская нация встала на колеса! В 1909 году на заводах Форда произвели более 10 тысяч автомашин, к 1913 году в США насчитывалось 600 тысяч автомобилей, а к 1930-му — уже 23 миллиона. (Во всех остальных странах мира в 1930 году бегало по дорогам и бездорожью 6,9 миллиона автомашин.)
Ничего удивительного, что с самого начала (и до сих пор!) одной из главных тем журнала «Popular Mechanics» были и остаются автомобили во всех их ипостасях. Но опять мы можем отметить: эти процессы присущи не только американо-британскому миру. Почти идеальная синхронизация мощного индустриального и научно-технического развития с ростом тиражей научпопа наблюдается и в странах с совершенно разным политическим устройством. О чем и шла речь в главе «Страна победившего научпопа».
По данным опроса общественного мнения в США, проведенного институтом Гэллапа в 2000 году, 71% респондентов поддержали увеличение федеральных расходов на научные исследования; 94% указали, что кандидаты на президентских выборах должны уделять внимание финансированию научных исследований и научного образования, причем 57% подчеркнули, что они должны уделять этому очень большое внимание.29 Для сравнения: в 1994 году за поддержку науки из госбюджета высказались только 8% россиян.30 Опрос, проведенный в 1990–1991 годах Институтом истории естествознания и техники РАН среди 800 человек (400 — случайная выборка, 400 — студенты технических вузов Санкт-Петербурга и Петрозаводского университета), показал: в Петербурге 56% опрошенных высказали мнение, что ученые больше думают о своих абстрактных проблемах, чем об интересах пр