Про чай, яму и банкротное дело великого цивилиста: правда и мифы о банкротстве дореволюционных купцов

А давайте под конец года не про насущное, а просто про любопытное? Я страшно люблю историю права - надеюсь, я в этом не одинока. Для своего нового телеграм-канала о незанудной истории права я недавно делала краткую подборку про купеческое банкротство ХIX века. Это были отрывки из мемуаров представителей той эпохи и эпизоды из комедии «Свои люди – сочтемся!» Островского.Чуть позже отыскалась совершенно чудесная история про то, как великий Мейер (1819 - 1856), автор классического «Русского гражданского права», вывел на чистую воду одного купца – злостного банкрота.А потом мне стало интересно сопоставить все эти живые описания с банкротным законодательством того времени: все-таки в большинстве случаев типичный процесс банкротства в мемуарах описывали не юристы. Соответственно, кое-что они могли понимать не так, выдавая миф за реальность. Ну, кроме Островского, пожалуй: Александр Николаевич учился на юрфаке (правда, не доучился) и потом служил канцеляристом в московских судах. Так что про дела о купеческой несостоятельности он знал не понаслышке. Сюжеты брал тоже из практики. Видимо, именно за правду и получил «по шапке»: когда «Свои люди – сочтемся!» напечатали в литературном журнале (1849 год), пьеса разгневала купцов. Они посчитали, что образ злостного банкрота порочит всё купеческое сословие. Мол, мы не такие – это клевета. Жалобы купцов со связями в высоких инстанциях привели к тому, что пьеса больше чем на десять лет оказалась под запретом, а сам Островский лишился работы и попал под надзор полиции.Напомню вкратце содержание пьесы. В центре сюжета – преднамеренное банкротство купца Большова. Деньги у него есть, но ему ужасно не хочется расплачиваться с кредиторами. По совету стряпчего он переписывает всё свое имущество на приказчика (уговорившись, что это чистая формальность), за которого выдает замуж дочку, а уже потом объявляет себя несостоятельным. Он рассчитывает, что всё сойдет...