Накануне, 18 июня, исполнилось 110 лет с рождения Варлама Шаламова. Отсидев в сталинских лагерях, на Северном Урале и Колыме, без малого 20 лет, он, наряду с Александром Солженицыным, вошел в отечественную и мировую литературу как летописец концлагерей ГУЛАГа. Российское общество и пресса (в том числе либеральная ) практически никак не отметили шаламовскую дату. А она, думаю, - лучшая реплика на высказывание о Сталине Владимира Путина (в документальном фильме Оливера Стоуна): Мне кажется, излишняя демонизация Сталина - это один из путей атаки на Советский Союз и Россию. Показать, что сегодняшняя Россия несет на себе какие-то родимые пятна сталинизма. Мы все несем на себе какие-то родимые пятна. Ну и что? Для Варлама Шаламова так - ну и что? - вопрос не стоял. Помните, самое главное: лагерь - отрицательная школа с первого до последнего дня для кого угодно. Человеку - ни начальнику, ни арестанту - не надо его видеть. Но уж если ты его видел - надо сказать правду, как бы она ни была страшна , - завещал нам, возможно, самый честный, до беспощадности, русский писатель. Искусство лишено права на проповедь Если Солженицын в гуманистических традициях классической русской литературы рассуждал об устоянии человека перед Системой, о позитивном лагерном опыте, то для Шаламова желание обязательно изобразить устоявших было видом растления духовного , а лагерь - исключительно отрицательным опытом для человека - с первого до последнего часа . Если Солженицыну в Колымских рассказах Шаламова не хватало христианских мотивов, то сам автор (к слову, неверующий сын вологодского священника, полагавший новозаветные заповеди высочайшим этическим достижением) видел фундамент нравственной состоятельности в индивидуальной воле, а церковному аппарату и вовсе отказывал в тождественности Богу и вере. Может, поэтому имя Солженицына прославлено сегодня больше имени Шаламова? Хотя Колымские рассказы зарождались раньше Архипелага ГУЛАГа . Сам нобелиат предупреждал читателя своего Архипелага : Я почти исключаю Колыму из охвата этой книги Может быть, в Колымских рассказах Шаламова читатель верней ощутит безжалостность духа Архипелага и грань человеческого отчаяния Лагерный опыт Шаламова был горше и дольше моего, и я с уважением признаю, что именно ему, а не мне досталось коснуться того дна озверения и отчаяния, к которому тянул нас весь лагерный быт . Повествования Шаламова не ведут к историко-философским обобщениям, не украшены авторским новоязом и метафорами, они глубоко личные и, будучи выражением характера автора, суровы, лаконичны до аскезы. Фразы - скупы на слова, уснащены потусторонним, чужим для нормального мира блатным жаргоном. Писатель, - настаивал Варлам Тихонович, - не наблюдатель, не зритель, а участник драмы жизни, участник и не в писательском обличье, не в писательской роли . Отсюда - полный отказ от традиционной для русской литературы дидактичности, наставительности, поучительности: Искусство лишено права на проповедь. Никто никого учить не может. Не име ет права учить . Поскольку нечему и даже грешно: Русские писатели-гуманисты второй половины XIX века несут на душе великий грех человеческой крови, пролитой под их знаменами в XX веке. Все террористы были толстовцы и вегетарианцы, все фанатики - ученики русских гуманистов. Этот грех им не замолить . Писатель, по Шаламову, не поэт, а хроникер: Таково веление века. Проза будущего - это проза бывалых людей . Угадал. Правда, заместо писателей властителями умов теперь - видеоблогеры, заместо ГУЛАГа - страсти по покемонам . Оно и к лучшему. Главное, чтобы не ну и что? . Инструкция гласит: уничтожить, не позволить остаться в живых Лагерь у Шаламова - страна чудес в том смысле, что - территория абсурда. Один из героев Колымских рассказов не хочет из тюрьмы возвращаться домой, где его уже не поймут, не смогут понять . В рассказе Заговор юристов заключенные приветствуют возвращение в лагерь из тюрьмы. Встречаем в сборнике и спотыкаемся о заусенцы нелогичных фраз: Два месяца Коля боролся с заживлением раны, но молодые годы взяли свое , На допрос меня больше не вызывали, и я сидел не без удовольствия в туго набитой следственной камере Северного управления . В Тишине описывается, как наконец-то наевшийся досыта доходяга покончил с собой: появились силы - и первым делом покончил. Лагерная нормальность - не жизнь, а гибель, когда чудовищность - повседневна и естественна: физический и нравственный ад - голод, убийственный труд в промерзлых шахтах и на заиндевелой лесосеке, смертельные болезни - цинга, туберкулез, холера, измывательства лагерного начальства и блатных - тупая обыденность. Убивают всех и везде - зэков во время карточной игры ( На представку ), врачей ( Красный крест ), собак ( Сука Тамара ); выкапывают трупы из могил для грабежа ( Ночью ), съедают мертвых ( Тайга золотая ) Если в Одном дне Ивана Денисовича Солженицына спасение главного героя, его достоинства нащупывается в симфонии совместного добросовестного труда, то в Колымских рассказах труд - это всегда источник страданий, шаговый путь к духовному истощению и физической смерти. Над воротами почти каждого лагеря, постоянно напоминает Шаламов, издевательски красовался знаменитый сталинский лозунг: Труд есть дело чести, дело славы, доблести и геройства (как тут не вспомнить и нацистское Arbeit macht frei : Труд делает свободным ). Такая работа вызывает (совсем не по Солженицыну) лишь отвращение и ненависть к труду . К честному труду в лагере призывают подлецы и те, которые нас бьют, калечат, съедают нашу пищу и заставляют работать живые скелеты - до самой смерти ( Сухим пайком ). 16 часов работы без отдыха, голод, порванная одежда, ночи в порванных палатках при температуре шестьдесят градусов ниже нуля, избиение охраной, уголовниками и конвойными . Месяц такого бытования - и молодой, здоровый человек уже - едва передвигающаяся тень. Если бюрократия ГУЛАГа даст ему этот месяц: в рассказе Последний бой майора Пугачева упоминается лагерный чиновник, по распоряжение которого при этапировании в зимнее время из трех тысяч человек в живых осталось только триста . В Надгробном слове автор вспоминает заключенного, французского коммуниста, которого бригадир убил ударом кулака. Специальная инструкция гласит: уничтожить, не позволить остаться в живых ( Лида ). При этом в крайне важном, не описанном еще состоянии, когда человек приближается к состоянию, близкому к состоянию зачеловечности смерть не угроза, не в тягость, а избавление от мук. Поэтому человек не живет хотя бы завтрашним днем - только сиюминутным. Соответственно, на каторге нет места простым моральным категориям, как дружба. Дружба, - пишет Шаламов, - не зарождается ни в нужде, ни в беде. Те трудные условия жизни, которые, как говорят нам сказки художественной литературы, являются обязательным условием возникновения дружбы, просто недостаточно трудны. Если беда и нужда сплотили, родили дружбу людей - значит, это нужда - не крайняя и беда - не большая ( Сухим пайком ). Рассказ Причал в аду описывает, как уже через три недели Колымы прибывшие заключенные навсегда разучаются делить хлебную пайку с товарищами: на самом дне человек остается один и наедине с самим с собою вступает в последнюю схватку добра и зла, за человеческое в себе. В Сентенции Шаламов с отрешенностью ученого, как на подопытном, ведет медицинскую хронику ощущений умирающего. Герой, изможденный голодом, попадает на легкую таежную работу - и тут, размякнув, вдруг понимает, что умирает. Не равнодушие, а злость была последним человеческим чувством , - фиксирует Шаламов. Затем - равнодушие: будут ли снова бить, дадут ли хлеба - безразлично. Потом - страх: какая-никакая работа, какое-никакое - небо и боль - все это все же жизнь. Следом приходит зависть: Я позавидовал мертвым своим товарищам Я позавидовал и живым соседям, которые что-то жуют, соседям, которые что-то закуривают Любовь не вернулась ко мне Как мало нужна людям любовь. Любовь приходит тогда, когда все человеческие чувства уже вернулись . И наконец, самое невыносимое - память, о том, что где-то есть другая жизнь. Пытка оживанием прекращается с возвращением в шахту, на смерть: она, как итог омертвения воли и сознания, как итог растления человека в инстинктивное животное - закономерна. И кости мне ломал приклад, чужой сапог Кто-то спасается верой ( День отдыха , Тетя Поля , Апостол Павел ). Многие - надеждой. Но именно надежда - на службе у карателей человеческого достоинства, конвоиров и воров: Надежда для арестанта всегда кандалы. Надежда всегда несвобода. Человек, надеющийся на что-то, меняет свое поведение, чаще кривит душой, чем человек, не имеющий надежды ( Житие инженера Кипреева ). Воспрянуть духом дано считаным единицам: Лагерь был великой пробой нравственных сил человека, обыкновенной человеческой морали, и девяносто девять процентов людей этой пробы не выдерживали ( Инженер Киселев ). Для Шаламова не вера в Бога и не надежда - ориентир к спасению: Я видел все: песок и снег, Пургу и зной. Что может вынесть человек - Все пережито мной. И кости мне ломал приклад, Чужой сапог. И я побился об заклад, Что не поможет Бог Спасение - в чуде, олицетворенном в основном врачами, фельдшерами, единственными защитниками заключенного , которые дадут временное укрытие на больничной койке, согреют, пусть и остывшим, участием ( Красный крест , Перчатка , Тифозный карантин , Домино ). Но это - верно - чудо, небывальщина. В рассказе с говорящим названием Прокуратор Иудеи главный хирург центральной лагерной больницы Кубанцев принял пароход заключенных. Пятого декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года в бухту Нагаево вошел пароход КИМ с человеческим грузом , - подражает Шаламов Булгакову. По дороге на Колыму зэки взбунтовались, капитан по приказу начальства в минус сорок залил трюмы морской водой. Со страшными последствиями расправы в виде отморожений третьей-четвертой степени и столкнулся Кубанцев в первый день его колымской службы . Через 17 лет Кубанцев вспоминал имя, отчество каждого фельдшера из заключенных, каждую медсестру, вспоминал, кто с кем из заключенных жил , имея в виду лагерные романы. Вспомнил подробный чин каждого начальника из тех, что поподлее. Одного только не вспомнил Кубанцев - парохода КИМ с тремя тысячами обмороженных заключенных . В последних строках произведения внезапно, в согласии с законами новеллистического жанра, возникает литературная ассоциация с рассказом Анатоля Франса Прокуратор Иудеи , которая существенно расширяет горизонты авторских обобщений, - объяснят литературовед Илья Ничипоров. - В рассказе Франса показана жизнь Иудеи в I в. н. э. Знатный римлянин Элий Ламия после двадцати лет разлуки встречается с бывшим прокуратором Понтием Пилатом. Автором подробно описаны детали внешнего и внутреннего облика Пилата, сохранившего живость , ясность ума , неослабевшую память. В разговоре с Ламием он отчетливо припоминает обстоятельства своего правления: восстание самаритян, планы закладки акведука, рассказывает о том, как вопреки своему человеколюбию под натиском толпы иудеев вынужден был принимать решения о казнях Однако неудобное прошлое из памяти Пилата вытесняется: от частичного рассеивания этих картин ( Однажды мне сказали, что какой-то безумец, опрокинув клетки, изгнал торгующих из храма ) до полного забвения. Психологически подробно передается реакция Пилата на слова Ламия о молодом чудотворце из Галилеи, об Иисусе Назарее, который был распят за какое-то преступление : Понтий Пилат нахмурил брови и потер рукою лоб, пробегая мыслию минувшее. Немного помолчав, он прошептал: Иисус? Назарей? Не помню ... Параллель с Пилатом указывает на авторскую оценку беспамятства Кубанцева и многих подобных ему прошедших через Колыму людей как нравственного преступления, заслуживающего самого сурового суда, - преступления, которое восходит к многовековому, повторяющемуся в разные исторические эпохи опыту предательства, к Пилатовой практике умывания рук . Так что гарантированное личное спасение - только в неукротимой воле к свободе. В Последнем бое майора Пугачева (какова фамилия!) главный герой, офицер, бежавший из немецкого плена, да угодивший на Колыму, собирает отряд из сам-двенадцати (по числу Христового отряда ) таких же отчаянных ( никто не побежал на вахту с доносом ), вырывается с ними из лагеря и гибнет в последнем бою с ГУЛАГом: Майор Пугачев припомнил их всех - одного за другим - и улыбнулся каждому. Затем вложил в рот дуло пистолета и последний раз в жизни выстрелил . Такова цена избавления, таков маршрут к освобождению: Он обещал им свободу, они получили свободу. Он вел их на смерть - они не боялись смерти . Блатной мир должен быть уничтожен! Истинным героям противостоит мир преступников, прежде всего блатных ( На представку , Заклинатель змей , Боль , Тифозный карантин ), давно сдавших в утиль свой человеческий облик, убивающих (например, всего-навсего за свитер), насилующих, грабящих так же спокойно, как другие отправляют физиологические потребности. Лагерь - это дно жизни, - пишет Шаламов. - Преступный мир - это не дно дна. Это совсем, совсем другое, нечеловеческое . И именно это, нечеловеческое , организовано, сплочено и потому ужасно и беспощадно больше остальных, даже лагерных садистов-начальников, собственноручно ломающих кости заключенным ( Инженер Киселев ). Именно это, нечеловеческое , расчеловечивает слабых, капитулирующих, утрачивающих с внутренней свободой само имя (таких на зоне брезгливо кличут Иван Иванычами ). В Очерках преступного мира , своеобразном гиде по быту, правилам, лексике этого скрытого от глаз подвала общества, Шаламов отрицает педагогическую заслугу всей предшествовавшей ему русской уголовной прозы - Достоевского, Горького, Есенина, Зощенко, Бабеля, даже Ильфа и Петрова, которые, по его мнению, сочувствовали миру воров и романтизировали его. Художники не сумели разглядеть подлинного отвратительного лица этого мира , - со знанием дела пригвождает Шаламов. Единственный из классиков, кто удостаивается его симпатии, - Чехов, признавшийся, что все, написанное до поездки на каторжный Сахалин, недостойный пустяк . Карфаген должен быть разрушен! Блатной мир должен быть уничтожен! - завершает Шаламов свои Очерки . Завет, как мы видим по нашей повседневности, не исполнен: высокопоставленные представители власти едва не ботают по фене , а некоторым из них созданы для этого все условия; тюремная система поглощает беззащитную перед дубинками полицейских оппозицию, а на воле ее травят кислотой. В шаламовском рассказе Галстук описывается повторный показ фильма специально для опоздавшего лагерного чиновника, а в зале - вольнонаемные: фронтовики с орденами, заслуженные врачи, приехавшие на конференцию . Актуальная картина? Пилатов, в гражданском и церковном, хоть отбавляй. И даже эти строки Шаламова читаются сегодня с особым, современным смыслом: Ведь Богу, Богу-то зачем Галерный раб? И не помочь ему ничем, Он истощен и слаб. Я проиграл свое пари, Рискуя головой. Сегодня - что ни говори, Я с вами - и живой. Варлам Шаламов умер в январе 1982 года. Истощенный на всю жизнь Колымой, умирал в нищете. По дороге из дома престарелых в интернат для психохроников простудился, заболел пневмонией и через два дня скончался. В 2000 году надгробный памятник писателю на Кунцевском кладбище в Москве был разрушен вандалами: оторвали и унесли бронзовый бюст, преступление так и не раскрыли (памятник восстановили шаламовские земляки-металлурги). А в 2002 году Варлама Тихоновича наконец реабилитировали по первой, 1929 года, судимости. Говорят, мы мелко пашем, Оступаясь и скользя. На природной почве нашей Глубже и пахать нельзя. Мы ведь пашем на погосте, Разрыхляем верхний слой. Мы задеть боимся кости, Чуть прикрытые землей. Ну так как - ну и что?
