Лев Оптинский. Старец, которого долго считали чужим даже среди своих

Все дело в том, что к моменту начала служения отца Льва традиция старчества в стране практически сошла на нет. Да, опыт старчества на Руси был: преподобные Антоний и Феодосий Печерские жили в одиннадцатом веке, Сергий Радонежский — в четырнадцатом.

Но прошли века. Русь выросла в Российскую империю, грянули реформы XVIII столетия, искажавшие саму природу монашества. В результате обители всё больше становились приютами для престарелых и обездоленных, а не школами духовного подвига, — и постепенно традиция старчества в российских монастырях оказалась почти утраченной.

К тому же оптинское старчество отличалось от древнего. Раньше старчество существовало внутри монастырских стен — это были отношения старца и послушника, школа духовного возрастания для монахов. Оптинские же старцы стали служить всему народу. К ним ехали и великие князья, и знаменитые писатели, и философы, и простые крестьяне — люди самых разных сословий искали у них духовного совета и наставления. Такого прежде не бывало — и потому первого оптинского старца Льва многие не понимали и не принимали.

Мудрость, которой сотни лет

В первый раз Лев Наголкин появился в Оптиной еще молодым человеком, но задержался там тогда всего на полгода. Во второй раз вернулся уже в летах, имея за плечами жизнь в нескольких монастырях, отшельничество и главное — многолетнее ученичество.

Лев учился у схимонаха Феодора (Пользикова), который, в свою очередь, был духовным сыном старца Паисия (Величковского), много лет подвизавшегося на Афоне и имевшего своих духовных руководителей. Через этих наставников Лев воспринял древнюю аскетическую монашескую практику, основанную на духовном руководстве более опытного христианина жизнью менее опытного.

Именно поэтому можно твердо сказать, что отец Лев — подлинный старец. Он напрямую наследовал непрерывную традицию, восходящую еще к египетским монахам VI века Антонию Великому и Макарию Великому.

Но в молодые лета Лев никаким старцем не был и даже не помышлял о том, чтобы стать для кого-то учителем и советчиком. Расторопный и сметливый приказчик болховского купца Сокольникова знать не знал, какой тернистый духовный путь уготовил ему Господь.

Лев и волк

...Малый Лёвка ехал в санях по зимнему лесу из Болхова в Сухиничи. «Малыми» в начале девятнадцатого века называли приказчиков, развозивших купеческие товары. Дорога Лёвке была знакома, «как с печки на лавку» — парню то и дело приходилось возить пеньку и конопляное масло, собранные по местным сёлам и деревням, чтобы выгодно сбыть их петербургским скупщикам. Можно было не ездить самому, а продать товар посредникам, белёвским купцам, но напрямую оказывалось выгоднее. Хозяин доверял честному помощнику, служившему ему уже не первый год, и посылал его с товаром без опаски.

Дорога узкая, лес густой, но Лев, здоровый сильный детина, ехал спокойно, только чуть-чуть подправляя резвый ход лохматой бурой лошадки. Рядом с ним на сене лежала на всякий случай массивная дубина.

Вдруг из леса беззвучно скачками выпрыгнуло огромное серое чудище. Волк! Лошадь вздыбилась, захрапела, Лёвка едва удержал поводья. Волк тем временем подскочил к самым саням и кинулся на парня! Тот схватил дубину. Со всего маху ударил зверя по голове. Но матёрый волчище быстро оправился от удара, оскалился, вскочил в сани и вгрызся острыми клыками в правую Лёвкину ногу. Приказчик взвыл от боли — хищник вырвал у него из икры кусок мяса (как вспоминал потом сам старец, «пожалуй, в фунт не уберешь», то есть больше четырехсот граммов) и снова бросился на парня с разинутой пастью. Лев не растерялся: он резко всунул руку глубоко в глотку зверю и своими мощными пальцами крепко уцепился за волчье горло. Волк был обездвижен, зато перепуганная лошадь галопом мчалась вперед. Вот уже показалась деревня.

Обессиленный волк свалился с саней. Лев сумел добраться до Болхова — не невредимым, но живым! Рана его заживала долго, а огромный шрам на ноге и хромота остались на всю жизнь.

Работа разъездным приказчиком дала Льву Данииловичу Наголкину очень полезные для дальнейшей его деятельности знания нравов, быта и образа жизни людей разных званий, сословий и состояний. Да к тому же с малых лет (а родился он в 1768 году в городе Карачеве Орловской губернии) будущий старец отличался прекрасной памятью, любознательностью и наблюдательностью.

Богатой его семья не была. Мать возлагала надежды на карьеру сына. И близкие, и хозяин, у которого служил Лёва, пытались устроить его семейную жизнь: зажиточный Сокольников готов был отдать за Наголкина свою дочь. Зять именитого купца — неплохая перспектива для крестьянского мальчика! Но у Льва намерения были совсем другие, и от женитьбы он отказался. Сердце молодого человека вызревало для другого решения. И вот на двадцать девятом году жизни он наконец оставил мир и поступил в Оптинский монастырь.

Монах

Пришедшую к тому моменту в совершенный упадок обитель пытался тогда реанимировать игумен Авраамий. Он принял послушника-богатыря с радостью: умелые рабочие руки были нужны обители!

Лев с усердием и смирением исполнял все порученные ему послушания. Однажды игумену понадобилось соединить каналом два небольших озера вблизи монастырской бани. Причем дело нужно было завершить в один день. Работа для двадцати человек! Но Лев вместе с молодым помощником Максимом (племянником того самого купца, у которого прежде служил Наголкин) решили «на слабо» взяться за дело. И — справились в установленный срок! Правда, потом старец со смехом вспоминал, что аппетит у них с Максимом был в тот день тоже за двадцатерых: пятнадцать фунтов хлеба на двоих съели. Почти семь кило! Максим Сокольников, кстати, впоследствии принял постриг с именем Мелхиседек, стал архимандритом и настоятелем московского Симонова монастыря.

В Оптиной Лев Наголкин пробыл недолго. Скоро он перешел в пустынную Белобережскую обитель что находилась в Брянском уезде. Там через два года принял постриг.

Здесь стоит пояснить некоторую историчес­кую путаницу с именем нашего героя. Оно менялось несколько раз — с переходом от одной ступени монашества к другой. Постриг он принял с именем Лаврентий, позже в малой схиме стал Леонидом, а потом, приняв великую схиму, вернул свое прежнее имя — Лев. В жизнеописаниях и свидетельствах современников старец часто упоминается как отец Леонид, хотя большую и самую важную часть своего служения прожил в схиме с именем Лев. Дело в том, что старцу долго было запрещено носить схиму и схимническое имя из-за того, что в схиму он был пострижен келейно.

«Выберут кого-нибудь и без меня»

Как все настоящие старцы, отец Лев никогда не стремился ни к карьере, ни к высоким должностям. Не испытывал желания кому-то понравиться, приблизиться к власть имущим. Наоборот, казалось, что он даже увиливал от назначений и всякого рода возвышения. Тем не менее трудолюбивый монах Белобережской обители неожиданно для себя «дослужился» до ее настоятеля. На пятый год его пребывания в монастыре прежний настоятель оставил свою должность, и насельники собрались, чтобы избрать нового.

Наголкин решил: «Выберут кого-нибудь и без меня! А вот слышал я, что в обители вышел весь квас…» Подумал — и спокойно отправился варить напиток. И вдруг в квасоварню ввалилась толпа братьев! У варщика отобрали черпак, стянули с него фартук: «Переодевайся поприличнее! В Орёл поедешь. Там тебя утвердят в должности». — «В какой?!» — «Настоятеля! Мы тебя выбрали!»

Теперь монаху предстояло заняться оформлением своего назначения, и во время своей поездки он оказался в Чолнском монастыре. Там произошла судьбоносная встреча — в ту же обитель как раз прибыл из Молдовы схимонах Феодор.

Ученичество

Отец Феодор, как уже упомянуто, был духовным чадом святого Паисия (Величковского). Преподобный Паисий (1722–1794) — старец, много лет проживший на Афоне, воспринявший там древнюю традицию духовного наставничества, переводчик святоотеческих сочинений и «Добротолюбия» на славянский язык. Он родился в Полтаве, но значительная часть его служения прошла за границами Российской империи — и в начале девятнадцатого века почти никто в России о трудах Величковского еще не знал, их издадут позже именно в Оптиной пустыни.

Будущему учителю обязательно нужен свой учитель. Им и стал для отца Льва отец Феодор. Отношения у учителя и ученика были необыч­ные. Достаточно сказать, что отец Феодор исповедовался отцу Льву. Их духовная жизнь была максимально открыта друг для друга. Лев духовно созревал рядом с опытным Феодором, а тот, в свою очередь, продолжал совершенствоваться как наставник и подавал пример в этом ученику. Позже у отца Льва сложатся похожие отношения уже с его учеником и преемником — отцом Макарием. Макарий будет воспринимать его как наставника, а Лев станет исповедоваться Макарию. Таким образом складывалась «наследственная линия» русского старчества.

Плоды духовных отношений отцов Феодора и Льва проявились довольно скоро: через четыре года после назначения отец Лев снял с себя обязанности настоятеля и вслед за старцами Феодором и Клеопой удалился в уединенную лесную келью, где принял великую схиму.

Отец Феодор позже переселился на Валаам. Лев с Клеопой остались, но люди постепенно прознали о лесной монашеской келье в двух верстах от Белобережской пустыни, и к отшельникам потянулись посетители. Мирские люди и монахи приходили толпами! Понятно, что у местного священноначалия такое изменение привычного уклада стало вызывать напряжение. На отшельников поступил донос, и пришлось им по благословению архиерея менять место своего пристанища. Они отправились на Валаам вслед за старцем Феодором.

На острове

В Валаамском скиту отец Лев прожил около шести лет. Но и здесь не было отшельникам покоя! Казалось бы: Валаам — место далекое, северное, остров, окруженный студеной водой. В те времена добраться туда было непросто, но люди прознали про монахов и снова стали стекаться к ним!

Кому-то это нравилось. Например, юродивый Антон Иванович, который жил тогда на Валааме, говорил о прибывших трех отцах Феодоре, Клеопе и Льве, что старцы «торговали здесь хорошо», намекая, с одной стороны, на их купеческое звание, а с другой — на то, что многих здесь, на острове, старцы привели ко Христу своими советами и наставлениями. Примечательно, что наставления эти принимали от «пришлых» священников не только рядовые монахи, но и умудренные и высокопоставленные священнослужители, обретая в опытных старцах учителей, наставников, советчиков и утешителей.

Другие же монахи, включая настоятеля монастыря, не могли взять в толк, зачем отцам было переезжать в такой далекий и труднодоступный монастырь, место безмолвия и усердного внутреннего сосредоточения, общения с Господом без свидетелей и посредников, чтобы здесь принимать толпы прихожан, находясь с раннего утра и до позднего вечера в постоянном с ними общении и в суете? Сложно было старцам объяснить недовольным, что, во-первых, никто этих мирских людей к ним не звал, они сами шли и шли, а, во-вторых, суета была внешней: старцы ни на секунду не прекращали внутренней, не слышной окружавшим молитвы. И не было в этом постоянном общении для монахов никакого смущения, а была лишь любовь к ближнему и душевная польза обоим — и старцу, и его собеседнику.

Однако настоятель счел поведение старцев непокорностью и вмешательством в его управление. Особую роль сыграл приезд в монастырь министра духовных дел князя А. Н. Голицына. Высокий гость все время провел в келье старцев! Даже чай просил приготовить у них, а настоятеля — прибыть туда из монастыря. Такое «оскорб­ление» снести в монастыре уже не могли. Почитание старцев даже людьми столь высокого статуса в те времена скорее смущало церковноначалие, не понимавшее, как относиться к подобным нарушениям привычного положения вещей. Вот и после приезда министра Голицына градус напряжения в монастыре подскочил настолько, что пришлось вмешиваться правящему архиерею. Он оправдал старцев, но оставаться на Валааме они уже не считали для себя возможным. Чтобы не искушать ни игумена, ни братьев, ни мирских прихожан, святой остров пришлось оставить.

Отец Лев и отец Феодор переселились в Александро-Свирский монастырь. Там продолжилось духовное возрождение и обучение батюшки. Отец Феодор отцу Льву исповедовался и поблажек не допускал: «Ну, Леонид, смотри, чтобы не щадить!» А сам имел обыкновение в шутку называть своего подопечного «смиренный лев».

«Разве ждали меня?»

Ко времени пребывания старцев в Александро-Свирской обители относится интересный эпизод. Случилась эта история в 1820 году, а участвовал в ней сам император Александр I.

Старцы неожиданно объявили настоятелю Свирской обители, что ему нужно подготовиться к приезду государя и даже выйти к воротам встречать его. Тот изумился: никакого подобного визита не планировалось. Однако старцы настаивали и сами были очень озабочены этим приездом.

Действительно, Александр I, следуя своим маршрутом по северным землям, узнал случайно, что неподалеку — Свирский монастырь, в котором подвизаются те самые «валаамские старцы», о коих ему с таким воодушевлением рассказывал князь Голицын, — и велел заехать в обитель.

Император удивился, что его встречает настоятель и весь клир: «Разве ждали меня?» — и немедля потребовал к себе старцев! Однако толком поговорить с ними у государя не получилось: на все его вопросы Феодор и Лев отвечали односложно, никаких специальных наставлений, советов ему не давали и даже не благословили Александра, уверяя, что они монахи непосвященные и простые мужики. Император, поняв, что ставит их и себя в неудобное положение, уехал.

Это не было кокетством со стороны старцев — они заранее продумали своё поведение, потому что искренне не желали выделяться среди монахов, провоцировать у кого-то зависть или ревность. Они помнили, чем закончилась история с Голицыным, и не только не стремились к славе и возвышению, но всеми способами избегали их.

Через пару лет после этой истории один из ее участников-монахов отойдет ко Господу. Отец Феодор скончался на руках у своего любимого ученика отца Льва. И теперь старцу предстояло самостоятельно продолжить свой путь особого служения Господу и людям. Путь, на котором смиренного Льва еще ждали новые тяжкие испытания.

Схимник и мирские

Старцем не становятся без послушания, в том числе и послушания церковному начальству. В Оптину пустынь ее настоятель Моисей (Путилов), тоже один из столпов русского старчества, призвал отца Льва сознательно, чтобы тот духовно окормлял и монахов, и мирян. Сам игумен делать этого не мог физически — не хватало времени, приходилось заниматься и хозяйственными, и административными вопросами. При этом отец Моисей десять лет подвизался в Рославльской лесной пустыни, в послушании у опытных старцев, а его брат Антоний, оптинский скитоначальник, всю свою монашескую жизнь был в послушании у старшего брата, своего духовного отца. Они оба встречались в молодости и с монахиней Досифеей, и со старцами Новоспасского монастыря — духовными чадами Паисия Величковского, и, наконец, с самим преподобным Серафимом Саровским. То есть отцы Моисей и Антоний тоже были по­движниками, возросшими в традиции старчества и послушания. Поэтому и пригласили отца Льва сознательно в Оптинский монастырь.

Ждали они отца Льва к себе шесть лет, и вот наконец он сумел отпроситься из Александро-Свирского монастыря. Со старцем в Оптину приехали его ученики, а спустя десять лет на помощь ему прибыл и верный помощник на всю оставшуюся жизнь — иеромонах Макарий (Иванов), будущий знаменитый старец Макарий Оптинский. В обители, с молодых лет дорогой его сердцу, отец Лев приступил к духовному окормлению монахов и мирян. Что же оно собой представляло?

К старцу постоянно, ежедневно приходили братья и паломники. Собирались толпами, выстраивались в огромные очереди, прием их продолжался многие и многие часы. Отец Лев никому не давал привилегий. Он мог терпеть рядом людей, которые внешне вызывали отвращение, гнев, были невозможно докучливыми или сварливыми… Как-то, к примеру, прибилась к отцу Льву одна странница. Такая надоедливая, такая привязчивая, что все вокруг уже не знали, как отделаться от нее. Теперь она избрала объектом своего болезненного внимания батюшку: земные поклоны то и дело кладет, и так и сяк пытается к старцу приласкаться, гримасы елейные корчит… Иеромонах Антоний (Бочков), вспоминавший эту историю, признавался, что поведение странницы казалось ему комедией и обманом, и он осмелился сказать батюшке:

— Не я один, а все наши братия досадуют на эту безотвязную! Она сама говорила, что ее отовсюду, из всякой обители выгоняли, никакой старец ее выносить не мог!

На что отец Лев отвечал:

— А если я ее отгоню, куда же она денется? И в ней — душа, а душа человеческая в глубине своей таит много добра. Надобно только его отыскать.

А вот чего отец Лев от людей терпеть не считал возможным, так это «потребительского» отношения: когда приходит человек из показного благочестия или чтобы благодати от старца «отщипнуть», а советы его принимать не хочет. Таким отец Лев мог дать от ворот поворот, и сам его отказ тоже являлся проявлением заботы о спасении души пришедшего, еще одной попыткой побудить человека обуздать себя. Например, однажды явился к нему в келью один господин:

— Желаю, отче святой, получить от вас душеполезное наставление.

Старец насупился:

— А исполнил ли ты, что я тебе прежде приказал?

— Нет, отче, не могу того исполнить.

— Зачем же ты, не исполнивши первого, пришел еще и другого попросить? — и кивнул своим келейникам: — Вытолкайте его вон из кельи!

Так и сделали. Старец продолжил прием как ни в чем не бывало.

Один из учеников заметил на полу златницу, кошелек.

— Подайте ее мне!— велел отец Лев. — Это господин нарочно выпустил из рук и доброе дело сотворил, ибо пригодятся афонскому отцу на дорогу, — и протянул полуимпериал, золотую монету, равную пяти рублям, монаху, собиравшемуся из Оптиной в дальний путь. Тот спросил батюшку:

— Отче святой, за что вы так весьма строго поступили с господином?

— Отец афонский! Я знаю, с кем как поступать. Он — раб Божий и хочет спастись, но впал в одну страсть: привык к табаку. Он прежде приходил ко мне и спрашивал о том. Я приказал ему отстать от табаку, и дал ему заповедь более никогда не употреблять его и, пока не отстанет, не велел ему и являться ко мне. Он же, не исполнивши первой заповеди, еще и за другой пришел. Вот, любезный отец афонский, сколь трудно из человека исторгать страсти!

Техника духовной безопасности

Монахи приходили к отцу Льву каждый день после вечерней трапезы и открывали помыслы. Батюшка вникал во все монастырские дела, и ничего не делалось в обители без его благословения. При этом, сам находясь постоянно во внутренней молитве, ученикам своим старец, однако, строго запрещал браться за высокую умную молитву и даже говорить о ней. Почему?

В то время все шире распространялся среди мирских людей нездоровый мистицизм. Неокреп­ших духовно монахов он порой тоже затрагивал. Люди зачастую воспринимали умную молитву (особую практику многократного повторения Иисусовой молитвы) как своеобразную «мантру». Не имея смирения в душе и реального серьезного духовного опыта, которые были у отца Льва, братья, «практикующие» такую сильную вещь, как умная молитва, могли не просто впасть в прелесть или в уныние, а лишиться рассудка и даже умереть. Старец объяснял, что ко всему нужно относиться трезво, а вламываться в духовный мир и приобретать такого рода мистический опыт для спасения совершенно не обязательно. Важнее исполнять заповеди и молиться. А самочинное использование приемов исихазма без благословения и ведома духовного наставника, наряду с такими же самостоятельными попытками совершать всевозможные аскетические подвиги могут очень плохо закончиться для людей, в чьих душах не изжиты еще гордость, самолюбование и прочие страсти. Человек, начавший заниматься такими упражнениями по умерщ­влению плоти, пусть и с добрыми намерениями, рисковал максимально сблизиться с самыми темными духовными силами.

Отец Лев очень опасался лжепрозорливости, лжестарцев. Видел в этом прямую опасность. В его жизнеописании есть эпизод, который позже близко к тексту пересказал у себя в романе Достоевский, — иллюстрация того, до чего доводят ложные попытки экспериментов с духовной сферой.

Однажды отец Лев отъехал из Оптиной в Софрониеву пустынь Курской губернии. Там жил в затворе иеросхимонах Феодосий. Многие в монастыре почитали его духовным мужем и прозорливцем. Он действительно предсказывал некоторые события. Например, Отечественную войну 1812 года. Но старцу Льву его способности показались сомнительными. В беседе с затворником батюшка спросил:

— Как ты узнаёшь и предсказываешь будущее?

— Мне возвещает его Дух Святый!

— Каким же образом возвещает?

— Он является мне в виде голубя и говорит со мной человеческим голосом.

— А ты не пробовал того голубка перекрестить?..

Старец сразу понял, что затворник впал в прелесть, и предостерег его, что подобным вещам доверять не стоит, а Феодосий начал гневаться:

— Я думал, что ты, подобно другим, хочешь от меня попользоваться, а ты пришел меня учить!

Отец Лев настаивать не стал. Но, уезжая из обители, заметил настоятелю, что за Феодосием нужно очень внимательно следить:

— Берегите вашего святого затворника. Как бы с ним чего не случилось…

Только батюшка доехал до Орла, как узнал, что несчастный Феодосий удавился.

Одним из «модных» в начале XIX века аскетических подвигов стало ношение средневекового монашеского атрибута — вериг. Пытаясь взять особую духовную высоту без необходимого духовного опыта и настоящего смирения, путая внешнее и внутреннее делание, люди опять же впадали в самообман. Отец Лев этого очень не любил. Он вообще не терпел лукавства, лицемерия и изворотливости. Если кто-то, придавая важность тому, в чем особой важности нет, усиленно выражал в словах и внешних нарочитых поступках свое смирение, усердие и благоговение, отец Лев называл такое поведение химерой: «Видал ли ты, как цветут огурцы? Есть цвет настоящий и есть цвет без завязи, на котором не бывает огурца, то есть пустоцвет. Это-то и есть химера!»

Как-то в келью к отцу Льву вошел монастырский кузнец.

— А, это ты, братец? Вот хорошо. Когда придет к тебе один наш брат и станет просить сделать ему вериги, дай-ка ему хорошую пощечину!

Что за странная просьба? А дело вот в чем. Оптинский монах, о котором шла речь, часто докучал старцу — упрашивал, чтобы тот позволил ему носить вериги. Отец Лев со многих вериги снимал, объясняя людям, что не в мозолях от железных цепей спасение. Упомянутому монаху батюшка тоже долго отказывал и, наконец, желая проучить его, вызвал монастырского кузнеца и дал ему такое неожиданное поручение.

Через некоторое время на очередную просьбу того монаха старец «согласился»:

— Ну поди, поди к кузнецу, попроси его сделать тебе вериги…

Обрадованный брат прибежал в кузню:

— Батюшка благословил!..

Занятый в это время делом, кузнец буркнул:

— Какие тебе вериги?! — и с размаху шлепнул его по щеке.

Тот, рассвирепев, ответил ему тем же. Оба немедля отправились на суд к старцу. Кузнеца отец Лев отпустил, а монаху строго высказал:

— Куда же ты лезешь носить вериги, когда и одной пощечины не мог потерпеть!

Не раз и не два к отцу Льву приезжали подобные «подвижники» и признавались, что давно носят тяжелые цепи, мучаются, а душевного мира никак обрести не могут. Старец заставлял вериги снимать. После кончины отца Льва у послушника, которому поручалось хранение этих железных «смирителей плоти», нашлось их до двадцати пяти штук! Нередко на «закованных» после освобождения нападало беснование. Батюшка возлагал на таких епитрахиль, читал краткую молитву, мазал елеем из неугасимой лампады, теплившейся перед келейной иконой Божией Матери, или давал этот елей пить, и люди исцелялись. Та икона Богородицы была, кстати, с историей. Ею перед смертью благословил Льва его духовный наставник отец Феодор, а того прежде напутствовал святым образом преподобный Паисий.

— Батюшка, как вы получили такие духовные дарования? — поражались исцеленные и их близкие.

— Живи попроще — Бог и тебя не оставит, — отвечал старец.

Был ли старец Лев чудотворцем? Был. Он совершал чудеса и исцеления. Но всегда старался свою роль в чудесном избавлении от ненужного или в чудесном обретении нужного максимально уменьшить. Даже юродствовал порой. Исцеляя молитвой, он добавлял к ней «лекарство» или «сувениры» — елей из лампадки перед келейным образом; так называемую «горькую воду», которую готовили тогда и в аптеках, но, полученная от старца, она помогала почему-то значительно чаще и сильнее; пояски, которые сам так любил плести… Отец Лев не приписывал себе славы целителя и провидца, а, наоборот, старался прятать свои дары. Потому что не всегда можно было объяснить людям, что все эти чудеса исходят от Бога, а не от человека.

Недоброжелатели

— Я вот и скит заводил, а меня-то и знать никто не хочет, а у него-то ишь сколько народу-то! Да вишь это… колдовство. Я эту «лянидовшину» разгоню! — возвещал грозный схимник Вассиан.

Отец Лев, которого Вассиан называл по прежнему имени Леонидом, на это только улыбался и продолжал заниматься со своими учениками.

Старца Льва любили и знали в православной среде, к нему тысячами приезжали миряне. Почему же тогда монашеская жизнь его, при стольких подвигах, омрачалась наветами, не­справедливыми обвинениями от собратьев? Именно из-за всего вышесказанного.

В Оптиной времен пребывания в ней старца Льва ничего важного не предпринималось без его благословения. К его келье каждый день, особенно после вечерней трапезы, стекались вместе со скитскими и монастырские братья. Каждый спешил покаяться перед старцем, в чем согрешил в течение дня, просить его совета, утешения, помощи. Старец всех утешал и наставлял. Больше всего старец учил смирению. Оптинское братство постепенно духовно и нравственно возрастало.

Порой до исповеди и до просьб даже не доходило. Монах, на которого напала вдруг тоска, уныние, шел к старцу получить утешение в своих скорбях, но, как только входил в его келью, так вмиг чувствовал, как душа освобождается, скорби исчезают, а в сердце — тишина и радость.

— Зачем пришел? — мягко спрашивал старец.

А пришедший и не знал, что сказать.

Отца Льва знали в российских монастырях. Мудрые схимники, сами пребывавшие в затворе или безмолвии, присылали к нему под руководство и для обучения иноческой жизни учеников разного сословия. Старец старался не учить их «от себя», не давать личных советов, но всегда в качестве совета предлагал изречение из Священного Писания или от святых отцов. Главное же его учение заключалось не в книгах, а в деятельном, правильном прохождении духовной жизни.

Об изысканной учтивости, смягчении выражений отец Лев никогда особенно не заботился. Когда требовалось, мог пошутить, пристыдить, вразумить. Не делал исключения и для старших монахов — «припечатать» любого, включая скитоначальника, было для него делом обыкновенным. Кому-то это казалось резкостью, кому-то — даже юродством, но учеников это взбадривало и обращало на правильный путь.

Во многом благодаря старцу Льву с каждым годом посетителей в Оптину стекалось всё больше. Как следствие, и сама пустынь благоустраивалась и облагораживалась. Польза монастырю была очевидная, однако и напряжение нарастало. Старчество мало кого оставляло равнодушным. Кто-то присматривался к нему с подозрением, а кто-то категорически не принимал.

Многие монахи — благочестивые, не пропускающие служб, соблюдающие пост, трудолюбивые — понятия не имели о старческом пути. И их откровенно смущали долгие подробные беседы отца Льва с мирянами и прием женщин. Вызывали вопросы и темы, которые старец затрагивал: духовное окормление, очищение совести, откровение помыслов, отсечение хотений и рассуждений, внутреннее молитвенное делание. Такой формат отношений между наставником и учеником казался неким новым учением. Кто-то уже впрямую говорил о ереси.

Смущало и то, что схимник, которому следовало бы пребывать в безмолвии и затворе, постоянно был окружен людьми. Больше того — толпой! Много, мол, на себя берет. Не стоят ли за этим корыстные цели или тщеславие? А вдруг это форма прелести?

Были и банальная зависть, ревность к славе, влиятельности, всеобщей любви, комплиментам, которых старец не искал и всячески избегал.

Как к подобным толкам относился старец? Со свойственным ему юмором. Открытый, правдивый, он не особенно беспокоился о том, что о нем говорят. На недоверие и неприязнь внимания не обращал.

С одной стороны, недовольство и всякого рода подозрения являлись отличной «прививкой от гордости», если бы таковая была присуща отцу Льву. Но он, как все настоящие старцы, был избавлен от этого свойства. С другой стороны, постоянный негатив становился дополнительной нагрузкой на и без того перегруженного монаха: на общение с огромным количеством людей уходило невероятно много сил.

«Теперь все доказано»

Всего год прошел со времени приезда отца Льва в Оптину пустынь, и вот уже к епархиальному начальству пошли на него доносы. К счастью, калужский епископ благоволил настоятелю монастыря и сумел утихомирить недовольных.

Однако вскоре последовало донесение уже от мирянина — орловского начальника жандармов. Его смутила и показалась подозрительной излишняя «богоподобная честь», которую оказывали окружающие старцу. Отец Лев в одну из своих поездок остановился в Орле, и горожане «от простых до аристократок, при встрече с ним публично становились пред ним на колени и кланялись ему в ноги». Похоже, старый монах создал под своим началом целую секту поклонников!

Тут уже владыка вынужден был вызвать отца Льва к себе. Зачитал ему донесение.

— Что ты скажешь на это?

— Справедливо. Но что же мне делать с бестолковыми бабами? Кланяются как истукану; а что я не принадлежу ни к секте, ни к расколу, а чисто православный сын Христовой Церкви, в этом не сомневайтесь.

— Объясни же мне, как ты веруешь.

— Извольте, преосвященнейший владыко. Но как благословите объяснить — просто или по-киевски?

Владыка растерялся:

— Ну, хоть по-киевски…

Старец откашлялся и начал читать Символ веры с возможно низкой ноты, постепенно, с каждой строкой повышая тон. А к «аминь» свел в самую высокую ноту. Так исполнялся Символ веры в Киево-Печерской лавре на Божественной литургии. И в конце добавил:

— Тако верую и исповедую Святую Троицу и анафематствую всякого, кто иначе о Ней мудрствует и глаголет!

— Теперь все доказано, — сказал преосвященный. — Я счастлив, что имею случай с вами заняться.

После этого отец Лев пробыл в архиерейских покоях больше недели как редкий и дорогой гость!

Однако находились у старца противники и более настойчивые в своем желании урезонить «отступника». Такие упорно добивались введения для отца Льва ограничений построже. А иные мечтали, что старец будет наконец изгнан из монастыря. Или даже арестован.

Иерархия церковных должностей и званий не обязательно отражала глубину духовного опыта тех, кто эти должности занимал и звания имел. Это была в большей степени иерархия админи­стративная. Предполагалось, конечно, что духовный опыт присутствовать должен, но в синодальный период он «засчитывался» зачастую формально — уровнем образования, например, стажем службы, возрастом…

Неугомонный Вассиан

Скитский оптинский схимник отец Вассиан по годам и по поступлению в обитель был старше других и считал себя основателем Оптинского скита. Вассиан гордился тем, что сам митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров) был его близким знакомым, когда-то сам постриг его в схиму и очень к Вассиану благоволил. При этом человеком этот схимник был малограмотным, Псалтирь читать мог, а писать не умел. В скиту он жил суровым аскетом, ел пареную и протухшую сныть, а иногда и совсем ничего не ел. Дважды провел без пищи по сорок дней. Спал иногда на голой земле. Однако внешние иноческие подвиги не спасали отца Вассиана от страстей — скрытой гордости, тщеславия, гнева, злопамятности, осуждения ближних. Старец Лев его подвижничества не одобрял. Писал, что аскетизм должен приносить плод, а плод духовный есть  любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание (Гал 5:22-23).

В свою очередь, отцу Вассиану совсем не нравились потоки посетителей обоего пола, бесконечной чередой идущих в келью к старцу. Не имело значения, что посетители приходили не прямо в скит, а на пасеку, отделенную от скита высокой стеной — там находилась келья старца. Вход в нее был снаружи, никому из обитателей скита посетители не мешали. Нет — все равно это было «против правил». Прибытие отца Льва с учениками в Оптинский скит представлялось отцу Вассиану наплывом нечистой силы, а их деятельность, «лянидовщину», по его мнению, нужно было извести на корню.

У Вассиана было немало сторонников. Пожилых опытных монахов смущало неадекватное отношение некоторых мирян к отцу Льву, которого сам старец совершенно не искал. Миряне слышали от людей, получивших духовную пользу от старца, восторженные отзывы и приходили в монастырь с предубеждением и нездоровым любопытством:

— Ну, покажите, что у вас тут за святой такой?

Когда братья в Оптиной слышали подобные вопросы, вопросы возникали и у них.

Продолжалась и путаница с понятиями. Братья не понимали разницы между исповедью и старческим духовным окормлением. Есть таинство отпущения Господом грехов. Зачем еще какие-то доверительные беседы, открытие помыслов? Не было такого в их опыте!

Недоброжелатели старца, пользуясь простоватостью отца Вассиана, всячески науськивали его жаловаться Калужскому владыке на возмутителя спокойствия. Преосвященный Николай, получая одно за другим донесения от схимника Вассиана, поначалу не обращал на них внимания. Но противники старца не унимались и в конце концов составили анонимную кляузу теперь уже и на отца Льва, и на игумена — отца Моисея, который, по их мнению, покрывал еретика.

Владыка, отвечая на «массовое недовольство», приказал перевести старца Льва со скитской пасеки в монастырь. Вход к нему мирским людям обоего пола был запрещен.

Передвижений и перемещений из кельи в келью у старца было множество. Он переживал их стоически и даже не считал себя притесняемым: брал на руки Владимирскую икону, запевал громко «Достойно есть яко воистину блажити Тя, Богородицу» — и шел в указанную ему келью. Ставил образ, молился перед ним и, словно ничего не произошло, продолжал свое дело — доплетал очередной поясок, беседовал с очередным монахом.

А анонимные доносы продолжались. Теперь жаловались уже на настоятеля, но с прицелом на отца Льва: дескать, игумен несправедливо оказывает скитским старцам предпочтение перед живущими в монастыре и вообще — скит подрывает основы обители. Если скит не будет уничтожен, то монастырь придет в упадок и разорение.

От настоятеля потребовали объяснений. Старцу Льву запретили открыто носить схиму и еще раз строго указали, что мирских посетителей он принимать не может ни под каким видом. Поползли слухи, что владыка Николай готовил старцу дорогу в Соловецкий монастырь, куда ссылали на исправление и в качестве наказания.

На счастье, за отца Льва вовремя вступился его давний добрый знакомый: Киевский митрополит Филарет (Амфитеатров). При­ехав в монастырь, он очень холодно обошелся с отцом Вассианом, а старцу Льву, наоборот, оказал внимание и милость. По его повелению, отцу Льву вернули право открыто носить схиму, а слухи о «ереси» старца в очередной раз пресекли.

К старцу через окно

Вскоре отца Льва опять переселили в новое помещение около восточных ворот, ведущих в скит. Однако калитка, через которую к дому могли ходить посетители, по-прежнему была наглухо забита. А люди продолжали приезжать в надежде хоть как-нибудь пробиться на прием к старцу. Однажды их набралось так много, что заполнились обе монастырские гостиницы. Все напрасно ждали удобного случая, чтобы увидеться с отцом Львом, и целыми толпами теснились у забитой калитки.

В толпе была одна смоленская помещица, послушница Севского монастыря. Отчаянная женщина сумела в обход калитки пробраться в дом, откуда выходило окно во внутренний дворик. Старец иногда для разминки выходил туда и рубил там топориком мелкие дрова. Помещица, недолго думая, пролезла через окно, выпрыгнула во дворик и со слезами кинулась в ноги к совершенно растерявшемуся старцу. По ее примеру прыгать через окно во двор стали и другие посетители. Мгновенно разнеслась весть, что к отцу Льву открылся доступ, и народ повалил к калитке из гостиниц, из храма от поздней литургии.

Старец не успел еще хорошо расспросить помещицу о ее делах, как дворик и келья его переполнилась народом. Началась давка. Старец попытался выяснить у келейников, кто отворил калитку, но та была по-прежнему забита! Игумен, узнав об этом, поспешил к келье старца. Поняв, что восстановить порядок в такой суматохе невозможно, он приказал открыть калитку, чтобы прекратить давку. Позже за это ему крепко досталось от преосвященного.

Сам старец, по любви Христовой к страждущим, считал помощь людям своим долгом перед Богом и никому из приходящих к нему посетителей не отказывал. Но когда начальство запрещало ему прием, он бывал даже рад хоть немного отдохнуть. К тому моменту отцу Льву уже исполнилось 68 лет, здоровье его было сильно подорвано и сил выдержать многочасовые «приемные дни» не всегда хватало. Когда предоставлялась возможность, старец даже уезжал на время из Оптиной в Тихонову пустынь, чтобы уклониться от посетителей и выполнить волю преосвященного.

«Хоть в Сибирь меня пошлите...»

Порой просители, которые не могли пробиться к старцу, обращались к самому́ преосвященному, умоляя его похлопотать. Тот после долгих уговоров сдавался, посылал отдельных людей к старцу. Отец Лев принимал посетителей, прибывших «по знакомству», но каждый раз после этого отворял двери для всех:

— Если не принимать, так никого не принимать. А если принимать, так уж всех!

После очередного повеления из Калуги на запрет посещений настоятель опять застал перед кельей старца огромную толпу. Вздохнув, зашел в келью:

— Отче, как же вы принимаете народ?

Вместо ответа тот опустил тех, с кем занимался, и велел келейникам внести к себе калеку, который в это время лежал у дверей. Те, к недоумению игумена, принесли инвалида и положили его перед священниками.

— Вот, посмотрите на этого человека, отец Моисей! Видите, как у него все члены телесные поражены. Господь наказал его за нераскаянные грехи. Он сделал то и то, и за все это теперь страдает, — он живой в аду. Но ему можно помочь. Господь привел его ко мне для искреннего раскаяния, чтобы я его обличил и наставил. Могу ли я его не принять? Что вы на это скажете?

Отец Моисей содрогнулся:

— Но преосвященный грозит взять вас под строгий монастырский надзор!

— Ну так что ж? Хоть в Сибирь меня пошлите, хоть костер разведите, хоть на огонь меня поставьте, я буду все тот же Лев! Я к себе никого не зову, а кто ко мне приходит, тех гнать от себя не могу. Особенно в простонародии многие погибают от неразумия и нуждаются в духовной помощи. Как могу презреть их вопиющие душевные нужды?

Игумен на это ничего возразить не мог и молча удалился, представляя старцу жить и действовать, как укажет ему Сам Бог.

Белёвский скандал

Последствия недовольства старцем Львом, как круги по воде, расходились от Оптиной во все стороны, затрагивая и другие монастыри, и его духовных чад в них. Широко прогремело дело о так называемой «белёвской ереси». В Белёвском монастыре жили духовные дочери отца Льва и среди них — рясофорная монахиня Анфия. Старец учил и наставлял сестер, снабжал книгами из своей библиотеки, вел с ними переписку. Он пытался привнести в Белёвскую обитель традицию старчества, послушания и откровения помыслов. Увы, местный священник, как многие, спутал исповедь и откровение и смутился, считая себя одного духовным наставником сестер. Кроме того, у других монахинь в монастыре тесное общение сестер со старцем также стало вызывать подозрения: что за странный кружок? Какое учение преподает им отец Лев? Почему они так преданы ему? Игуменья монастыря была женщиной простой и тоже не понимала старческого окормления. В итоге батюшка утвердился в своих подозрениях: Оптинский старец основал в обители, которую он окормлял, секту!

И снова в который раз пошли «наверх» письма, наветы, жалобы: секта! Еретики! Дошло до обвинения в масонстве! Расследованием занялись опять-таки люди несведущие. Достаточно сказать, что, увидев у сестер незнакомые книги, которые дал им старец, приглашенная к расследованию игуменья яростно обличала несчастных монахинь в чернокнижии, во впадении в ересь и стала грозить не просто наказанием, а грядущей гибелью!

Что же это были за книги? Не поверите! Труды Ефрема Сирина и хорошо знакомое всем православным «Добротолюбие».

Как ни абсурдны были обвинения и как ни пытались добрые покровители старца оправдать его и сестер, полностью замять дело не удалось: из тринадцати оклеветанных сестер одну монахиню и одну старицу за «своевольство», «упорство» и нежелание сознаваться в своей вине все-таки выслали из монастыря. Отца Льва, как упорного ослушника начальства, опять переселили подальше от народа. Справедливость по делу о «белёвской ереси» восторжествовала только за несколько дней до кончины старца. Монахиням позволили вернуться в монастырь, обвинения с них полностью сняли.

«Ну что, старик, тебе все неймется?»

В последние годы жизни совсем слабый, больной, еле передвигавший ноги отец Лев вынужден был, повинуясь воле начальства, ежедневно ходить из своей кельи к церковным службам. До того он обходился келейными богослужениями. Его проход в храм походил на шествие. Народ ждал его появления, многие бросались перед старцем на землю, все старались принять от него благословение и поцеловать его руку или хотя бы край одежды. Некоторые выкрикивали слова сострадания. Короткий путь от кельи до церкви отец Лев, собрав все силы, проходил по «коридору» в плотной толпе больше получаса, шутливо отгоняя палкой слишком теснившихся к нему.

В народе опять множились слухи, что семидесятидвухлетнего отца Льва собираются сослать в Соловецкий монастырь или перевести в больницу Боровского монастыря под надзор и вообще ни с кем ему видеться не позволят. Ученики и соратники передали письмо архимандриту Сергиевой пустыни Игнатию (Брянчанинову). Святитель Игнатий много лет назад пришел в Оптину как послушник Наголкина, пробыл в монастыре недолго, но успел сблизиться с отцом Львом. Теперь Брянчанинов обратился к святителю Филарету, который, в свою очередь, написал епископу Калужскому: ересь предполагать в старце нет причины! После такого высокого заступничества слухи об удалении отца Льва из Оптиной немедленно замолкли.

Поразительно: какие бы перемены в положении старца ни происходили, он всё принимал спокойно и ни капли не тревожась!

Когда преосвященный Калужский Николай в последний раз виделся с отцом Львом, старца уже перестали ограничивать в приеме посетителей. Однако владыка все-таки упрекнул его:

— Ну что, старик, тебе все неймется? Сколько тебе ни запрещай, ты все возишься с этою бестолковой толпой. Пора бы тебе это оставить. Ведь умирать пора.

Старец ответил в своей манере:

— Владыко святый! Уже не к чему мне оставлять то, к чему я призван. Пою Богу моему, дондеже есмь. Я и гоню их от себя палкою, как вы мне говорили, да вот не слушают. А не угодно ли вам спросить у них, зачем они ко мне обращаются? Я ведь их к себе не зову!

Владыка рассмеялся:

— Вот еще какую штуку выдумал! — но оставил старца жить и действовать, как ему угодно, вернее, как указал ему Господь.

До последних дней келья старца была полна народа.

Старец задолго предчувствовал, а более чем за год — уже точно знал дату своей смерти. Знал даже место, где будет похоронен. Он заранее передал многих своих духовных детей отцу Макарию, отправил письма дорогим ему людям, сообщая, когда приехать в Оптину, чтобы с ним проститься. Осенью 1840 года одного военного, возложившего на себя вериги, уговаривал снять их. Тот взмолился: «Батюшка! Благословите еще годок поносить, тогда я приду к вам, и вы сами снимете с меня». В ответ старец указал ровно на то место, где упокоилось впоследствии его тело: «Через годок я буду вот где, а ты теперь сними».

Водяная болезнь отца Льва активизировалась в первых числах сентября 1841 года. Хотели позвать лекаря, но он на это не согласился и отказался принимать лекарства. Восемь раз братья пропели над старцем канон на исход души, и сам он, сильно страдая, горячо молился о скорейшем конце. Наконец, 11 октября 1841 года иеросхимонах Лев отошел ко Господу.

На похороны собралась огромная толпа! Погребли старца возле соборной Введенской церкви.

* * *

Преподобный Лев Оптинский заложил основу, на которой взросло могучее древо знаменитых оптинских старцев. Мужчины и женщины, молодые и пожилые, бедные и богатые, столичные интеллектуалы и неграмотные забитые крестьяне из глухих деревень — все могли найти у старцев разрешение своих сомнений и утешение внутренней боли. Старцы пришли к людям в самое нужное время, и чем сложнее становилось ориентироваться в происходящем, тем больше людей обращались к ним.

Важно, что старчество не противопоставлялось привычному устроению церковной жизни, а было органично в него вписано, находилось внутри него. Старцы возвращали людям верные ориентиры. Когда духовный компас сбивается, рвутся связи, разрушаются традиции, нужны люди-маяки, которые сохраняют и возвращают людям норму жизни. Что за норма? История отца Льва и других старцев свидетельствует: эта норма — любовь. К Богу и к ближнему.

Канонизация старцев произошла сравнительно недавно: ученик Льва Оптинского преподобный Амвросий был канонизирован в 1988 году, сам старец Лев — в 2000-м. Они были прославлены во время, когда в стране возрож­далось православие, когда задача поиска маяков в новых условиях встала особенно остро. И сегодня, оглядываясь на таких людей, как преподобный Лев Оптинский, мы снова можем найти подсказки, как возвратить свою жизнь к норме.

Иллюстрации Руслана Трофименко