Между наукой и цензурой: в тени собственной истории
(Аналитический отзыв на раздел монографии М. Гаджиева «Письменность Кавказской Албании: осторожно, фальсификация!». Оценка этической и методологической корректности научной дискуссии)
История — это живая память народа, его право на корни и достоинство, а не собственность одного кабинета или одного ученого. Однако монография доктора исторических наук М. С. Гаджиева «Кавказская Албания» (Гаджиев, М. С. Кавказская Албания: проблемы истории, исторической географии, культуры. — Махачкала: ИИАЭ ДФИЦ РАН, 2026) недавно вышедшая в свет, заставляет нас задуматься: где проходит граница между научной дискуссией и открытым оскорблением целого этноса?
Язык вражды вместо языка фактов.
Любая научная работа предполагает спор и дискуссию. Можно обсуждать методику дешифровки профессора Я. Яралиева или изыскания Г. Абдурагимова, З. Ризванова, Б. Селимова и других. Но то, что мы видим в труде М. Гаджиева, шокирует. Раздел «Письменность Кавказской Албании: осторожно, фальсификация!» (стр. 383 – 402) посвящен лезгинским исследователям, ищущим ключи к албанской письменности, которых М. Гаджиев открыто обвиняет в «сепаратизме» и «политических притязаниях».
Рассмотренный раздел монографии, посвященный критике «Албанской книги» и деятельности группы лезгинских исследователей (Я. Яралиева, Ф. Нагиева, М. Меликмамедова, Г. Абдурагимова, З. Ризванова, Б. Салимова, М.-Г. Садыки, Н.О. Османова, А. Мирзабекова и др.), вызывает необходимость серьезного обсуждения в контексте академической этики. В академической среде тональность критики часто говорит о позиции автора больше, чем сами аргументы. Вместо научной аргументации М. Гаджиев использует арсенал «охоты на ведьм», подменяя исторический анализ риторикой идеологического размежевания, зачастую замещая аргументацию оценочными политическими категориями. И речь идет не о дискуссии по вопросам атрибуции артефактов, а о системном пересмотре роли лезгинских народов в формировании фундамента их общей культурной колыбели — Кавказской Албании.
Даже если допустить правомерность критики отдельных исторических источников, форма подачи этой критики выходит за рамки принятых в науке стандартов. В тексте автора наблюдается использование эмоционально окрашенной лексики, нехарактерной для объективного исследования. Используемые М. Гаджиевым в адрес изысканий целой группы лезгинских учёных выражения – это лексика информационной войны, а не фундаментальной монографии. Реестр этических нарушений и оскорбительных высказываний в данном разделе монографии М. Гаджиева обширен: Стр. 383: метафора «гнилые корни» в отношении основ исследовательской деятельности лезгинских ученых. Стр. 388: «смешно наблюдать», «околонаучная вакханалия», «амбициозные претензии». Стр. 399: «фантастичность», «безграмотность». Стр. 387: обвинение лезгинской интеллигенции в нахождении в «националистическом угаре». Стр. 395: обвинение авторов (З. Ризванова и Б. Салимова) в «откровенной фантазии» и в «авторстве фальшивки» применительно к редакции народного эпоса «Шарвили». Высмеивание лезгинских топонимов и отказ в существовании названиям Кьвевар (Дербент) и Кьвепеле (Кабала). Стр. 395–396: переход к политическим обвинениям: приписывание ученым «далеко идущих предположений» и «политических претензий». Стр. 396: прямое обвинение разделенного народа и исследователей его истории, языка и культуры в «сепаратизме» и «территориальных притязаниях». Стр. 402 : применение метода «цитатного алиби» (скрытое проклятие через Стругацких): «Кыш, вы, дьяволы! Сгорите!» в адрес оппонентов. Характеристика института «Юждаг» как «оплота этноцентризма» и издевательское именование национального института Албанистики термином «НИИЧАВО».
Материал данного раздела монографии М. Гаджиева требует экспертизы на предмет нарушения ст. 282 УК РФ, так как термины типа «националистический угар» могут быть расценены как унижение достоинства по национальному признаку. Весь раздел (383–402) это систематическое использование «иронических кавычек» для слов: открытие, мировые сенсации, исследователи, дешифровка — прием, направленный на подрыв деловой репутации ученых. Этот перечень показывает, что М. Гаджиев использует свой академический статус не для поиска истины, а для идеологической экзекуции. Особое возмущение вызывает двойной стандарт: в то время как лезгинские ученые (Г. Абдурагимов, Я. Яралиев, М.-Г. Садыки и др.) клеймятся за отсутствие «базового исторического образования» (стр. 401), на основании чего им отказывается в праве на поиск, но одновременно удобные, лояльные автору блогеры величаются «независимыми исследователями» (Кюреви) (стр. 402). Получается, что в системе координат Гаджиева отсутствие образования — это «дилетантизм» для оппонентов и «независимость» для союзников.
Полемика с отсутствующими и этический вакуум.
Одним из самых тревожных аспектов работы М. Гаджиева является сохранение агрессивного, а порой и оскорбительного тона в адрес ученых, которых уже нет в живых. Я. А. Яралиев, Г. А. Абдурагимов, М.-Г. Садыки, Н. О. Османов, З. Ризванов, Б. Салимов лишены возможности ответить на выпады автора, защитить свою честь и результаты многолетних трудов. Называть работы покойных исследователей «дилетантскими статейками» и «вакханалией» в 2026 году — это не научная критика, а акт посмертной дискредитации, не имеющий ничего общего с академическим благородством.
Фейзудин Нагиев — признанный специалист в лезгинской филологии, теоретик литературы и текстолог. М. Гаджиев, не владея языком, берется судить о правильности его этимологий, называя его выводы «фантазиями» на основе личной неприязни. М. Гаджиев утверждает, что надписи, которые Нагиев называет албанскими, на самом деле арабские и армянские. Если признать правоту Ф. Нагиева, придется пересматривать огромный пласт эпиграфики, уже «закрепленный» за другими культурами.
Потому М. Гаджиев видит в работах Ф. Нагиева инструмент «национального движения». Для него любая попытка «удревнить» лезгин или связать их с христианскими храмами (как в Кише) — это попытка изменить современный баланс исторического влияния в регионе. Однако Ф. Нагиев имеет право на свою гипотезу. Даже если его этимология ошибочна, это нормальный рабочий процесс в науке, где одна гипотеза сменяет другую. Ошибка в этимологии не делает ученого «фальсификатором». Пытаясь установить монополию на истину, М. Гаджиев переводит спор из научной плоскости в плоскость дискредитации личности. Методы критики М. Гаджиева в адрес Ф. Нагиева (с. 402) окончательно выводят дискуссию из академического русла.
Особого внимания заслуживает изощренная тактика личных выпадов, пытаясь высмеять поиски лезгинских ученых, когда М. Гаджиев не пытается доказать ошибочность гипотезы научными данными, а высмеивает её. Его критика необъективна по форме. М. Гаджиев внедряет в научный текст цитату из повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу», где звучит фраза: «Кыш, вы, дьяволы! Сгорите!». Эта манипуляция носит двойственный характер. Формально цитируя художественное произведение, автор транслирует своим оппонентам пожелание «сгореть» и эпитет «дьявол».
В контексте академической монографии, изданной под эгидой РАН, использование подобных «заклятий» (даже в форме шутки) является актом глубокой личной неприязни. Использование цитаты — это попытка создать «интеллектуальное прикрытие»: в случае претензий автор всегда может заявить, что лишь цитировал классику. Однако в структуре текста этот выпад стоит в конце анализируемого раздела как эмоциональный итог, что превращает его в прямой инструмент травли. Применяя метод «цитатного алиби», он опосредованно, через литературную реминисценцию, адресует оппонентам фразу: «Кыш, вы, дьяволы! Сгорите!» (стр. 402). Такая форма подачи оскорбления — через героя Стругацких — не снимает с автора ответственности, а лишь подчеркивает преднамеренность травли.
Это не просто нарушение этики, это проявление «академического цинизма», превращающее науку в карательный инструмент. М. Гаджиев не просто спорит с оппонентом, а пытается разрушить его репутацию, используя вненаучные методы. Подобный подход демонстрирует не поиск истины, а моральное и профессиональное подавление любого лезгинского ученого, чьи исследования мешают концепции М. Гаджиева. Нападение М. Гаджиева — это не защита науки от «ошибок», а идеологическая зачистка. Это не критика — это попытка заставить замолчать. Он борется с Ф. Нагиевым потому, что Ф. Нагиев возвращает лезгинам субъектность в истории Албании, что противоречит концепции М. Гаджиева о «боковом народе».
В ряду «фальсификаторов» упоминается и имя Магомед-Галиба Садыки (1918–2000), учёного-арабиста, чей вклад в изучение культуры всегда считался эталоном. Связка его имени с контекстом «националистического угара» (стр. 387) выглядит как попытка дискредитировать «золотой стандарт» лезгинской науки. В адрес М.-Г. Садыки, М. Гаджиев пишет, что он (цитата): «поборник «прямой генетической связи», не имевший базового исторического образования, везде вместо слов «албанский» вставлял параллельно «лезгинский». Очень хотелось быть прямым (ни в коем случае боковым!) потомком. В пылу националистического угара политолог договорился до того, что «удины — это вовсе не дагестанский народ, а лезгинский» [Садыки. 2001]! Выходит, лезгины — не дагестанцы. Стыдно и непристойно!» (стр. 401). Автор намеренно игнорирует статус Садыки как эксперта, чтобы выставить его «дилетантом». Вместо разбора лингвистических или исторических тезисов, М. Гаджиев прибегает к риторике ненависти, обвиняя М.-Г. Садыки в действиях, совершенных в «пылу националистического угара» (стр. 401). Нападки на М.-А. М. Садыки демонстрируют, что объектом критики Гаджиева являются не «ошибки», а сам факт наличия у лезгинской интеллигенции независимого взгляда на свою историю. Парадокс ситуации в том, что М.-Г. Садыки прав: удины исконно проживают на территории современного Азербайджана (селения Нидж и Огуз) и Грузии (Зинобиани), никогда не входили в число коренных народов именно Республики Дагестан в её административных границах, географически не являются жителями Дагестана, но лингвистически входят в лезгинскую группу. М. Гаджиев же намеренно смешивает географию с этнологией. Это не научная критика, а сознательное искажение слов оппонента с целью обвинить его в подрыве единства Дагестана.
Данная цитата важна и для понимания отведения М. Гаджиевым лезгинскому этносу статуса «бокового» элемента: М. Гаджиев фактически выносит лезгинский субстрат за рамки государствообразующих процессов, что превращает прямых культурно-языковых преемников албанской цивилизации в номинальных свидетелей истории. Подобная стратегия девальвации значимости народа и его языка направлена на ослабление исторической преемственности, разрыв живой ткани преемственности между древней Албанией и её современными наследниками.
С иронией рассуждая о нежелании лезгин быть «боковыми потомками», автор фактически лишает народ статуса хранителя албанского кода. С его точки зрения, лезгины — это лишь «фон» истории, а не её творцы. Однако невозможно игнорировать тот факт, что лезгинские языки являются прямым продолжением албанского лингвистического древа. М. Гаджиев отрицает прямую преемственность и потому иронизирует над стремлением лезгинских ученых быть прямыми, а не «боковыми» потомками. Тем самым он лишает народ права на генетическую и культурную гордость, навязывая статус «исторической массовки». Ни один историк не отказывает русским в праве на наследие Киевской Руси. Почему же лезгинскому народу отказывается в праве на его албанское наследие? Подобный подход — это не наука, а попытка лишить народ исторического родства, объявив наследников «боковыми» у колыбели их собственной цивилизации». Если лезгинские языки — это живая ветвь албанского древа, то лезгины — прямые наследники.
Особое неприятие у М. Гаджиева вызывает использование лезгинских топонимов Кьвевар (Дербент) и Кьвепеле (Кабала). Использование Ризвановыми названий Кьвевар и Кьвепеле М. Гаджиев называет «вымышленным происхождением», обвиняя авторов в искажении исторической географии. Таким образом, он отказывает лезгинским ученым в праве на национальную топонимику, совершает серьезную методологическую подмену: игнорирование народной этимологии.
Для лингвиста и историка наличие параллельных названий (экзонимов и эндонимов) — это богатейший материал для исследования, а не повод для обвинений в фальсификации. Название Кьвевар («Двое ворот») прозрачно и логично для лезгинского языка и отражает реальную географию Дербента как узкого прохода. Отказ в праве на существование этого названия — это попытка объявить лезгин «чужаками» на собственной земле. Топонимический диктат М.Гаджиева выражается в том, что он настаивает на «надежной иранской этимологии», фактически навязывая колониальный подход к истории. С его точки зрения, законными являются только те названия, которые зафиксированы в имперских (персидских или римских) источниках.
Объявляя названия Кьвевар и Кьвепеле «вымыслом», он фактически делает попытку доказать, что лезгины всегда были «объектом» истории (их называли другие), а не «субъектом» (они сами называли свои города). Тем самым он лишает лезгинский язык статуса исторического субъекта и пытается доказать, что лезгины не имели своего взгляда на ключевые центры Кавказской Албании, что противоречит самой сути этногенеза.
Некоторые страницы раздела содержат крайне жесткую лексику и оскорбительные оценки, вместо того чтобы локализовать дискуссию в строго научных рамках. Когда внешнему критику не хватает аргументов, он использует метод «астротурфинга» —М. Гаджиев опирается на «независимых исследователей» из лезгинской среды, которые годами транслирует идеи М. Гаджиева в соцсетях. Это создает иллюзию, что лезгинская общественность сама отвергает своих ученых. Когда Кюреви критикует Ф. Нагиева или Я. Яралиева, то М. Гаджиев снимает с себя обвинение в антилезгинской позиции: «это они сами критикуют друг друга». Причина такой тактики — нежелание допустить консолидацию лезгин. Разобщенный народ — легкая добыча для идеологической манипуляции по принципу «разделяй и властвуй».
Особое недоумение вызывает методология автора в финале раздела: в качестве неопровержимого доказательства «фальсификации» М. Гаджиев приводит цитаты из частной полемики в Facebook за 2016 год (стр. 402) Подобная практика — подмена академического анализа текстов интерпретацией эмоциональных высказываний в соцсетях —находится за рамками научной этики.
Ограниченность подхода и академический консерватизм.
Критикуя труды доктора филологических наук Ф. Нагиева, профессора Я. Яралиева, профессора Г. Абдурагимова, народного поэта и переводчика Б. Салимова, поэта, писателя, фольклориста, члена Союза писателей СССР З. Ризванова, известного учёного-арабиста М.-Г. Садыки и других лезгинских учёных, М. Гаджиев опирается преимущественно на археологические и общеисторические данные, игнорируя глубокий лингвистический анализ.
Вопрос о родстве лезгинского языка с древнейшими цивилизациями (хаттами, шумерами, минойцами) является одной из самых острых точек монографии М. Гаджиева и здесь можно проанализировать, насколько он категоричен в своих оценках, называя исследования Я. Яралиева, Г. Абдурагимова и других «дилетантскими попытками». М. Гаджиев считает, что попытки увязать лезгин с шумерами и пеласгами «вульгаризируют и извращают сложную картину исторической реальности». Он видит в этом «выпячивание конкретного этноса», которое вредит объективному пониманию этногенеза всех народов Дагестана. И это не просто спор о фактах, а конфликт подходов: М. Гаджиев стоит на позициях классической археологии и лингвистики, которые требуют жестких доказательств, когда любые «сенсации века» без признания мировым сообществом — это «околонаучная вакханалия». А лезгинские ученые пытаются найти глубокие исторические корни своего народа, используя методы сравнительного языкознания. Они видят в лезгинских языках ключ к пониманию древних пластов Восточного Средиземноморья и Передней Азии. Даже если М. Гаджиев считает эти теории ошибочными, выбранный им тон выходит далеко за рамки науки. Использование таких выражений, как «националистический угар», «гнилые корни» и «стыдно и непристойно», превращает научную полемику в личную травлю. М. Гаджиев клеймит эти исследования как «дилетантские» не только из-за лингвистических расхождений, но и из-за их политического потенциала — он видит в них инструмент «сепаратизма» и «территориальных притязаний».
Исследования, которые М. Гаджиев называет «дилетантскими», на самом деле лежат в русле современной междисциплинарной науки. Если классическая археология часто ограничена материальными находками, то лингвистическая палеонтология и сравнительное языкознание позволяют заглянуть гораздо глубже. М. Гаджиев ставит в упрек Я. Яралиеву его базовое химическое образование. Однако в истории науки величайшие открытия в дешифровке часто совершались «неспециалистами»: Майкл Вентрис, дешифровавший Линейное письмо Б, был архитектором; Юрий Кнорозов, разгадавший письменность майя, формально не был «полевым» этнографом майя. Применение методов точных наук к лингвистике (структурный анализ, математическая статистика) — это не дилетантизм, а современный научный стандарт, который М. Гаджиев игнорирует.
М. Гаджиев утверждает, что Я. Яралиев необоснованно ссылается на И. М. Дьяконова. На самом деле именно И. М. Дьяконов и С. А. Старостин научно обосновали родство хуррито-урартских языков с восточно-кавказскими (нахско-дагестанскими). Лезгинские ученые лишь делают следующий логический шаг: если лезгинские языки являются наиболее архаичным и прямым продолжением этой семьи, то поиск связей с шумерами или хаттами (которые также не относятся ни к индоевропейцам, ни к семитам) — это легитимная научная гипотеза, а не «вульгаризация».
Обоснованность поиска «лезгинского следа» в Древнем Мире.
Обвинение М. Гаджиева лезгинских учёных в «выпячивании конкретного этноса» является политическим, а не научным. Исследования родства с пеласгами или минойцами опираются на лексические параллели, которые невозможно игнорировать. Тот факт, что М. Гаджиев называет это «националистическим угаром», говорит лишь о его стремлении удержать лезгинскую историю в жестких рамках локального «дагестанского» контекста, запрещая ей выходить на уровень мировых цивилизаций.
Таким образом, критика М. Гаджиева в адрес теории о древних корнях лезгинского народа (связь с хаттами, шумерами, пеласгами) базируется не на лингвистическом опровержении, а на методе высмеивания. Называя труды доктора наук Я. Яралиева и профессора Г. Абдурагимова «дилетантскими попытками», М. Гаджиев демонстрирует академический консерватизм. В то время как мировая наука давно признала хуррито-урартское родство с народами Восточного Кавказа, М. Гаджиев пытается табуировать дальнейшие исследования в этом направлении, объявляя их «извращением исторической реальности». По сути, мы видим попытку запретить лезгинскому народу искать свое место в контексте великих цивилизаций Древнего Востока, сводя богатейшую историю этноса к региональному краеведению.
Далее, мы имеем право на лезгинскую этимологию.
То, что Гаджиев называет «надежной иранской этимологией» Дербента, не отменяет существования древнего лезгинского названия Кьвевар. Это вопрос столкновения официальной историографии и народной памяти, зафиксированной в языке.
О сложности этногенеза: лезгинские исследователи вправе рассматривать автохтонные корни своих названий в рамках албанского союза. М. Гаджиев часто использует восклицательные знаки и слова «ляпсус», «непростительно», «плод воображения» вместо того, чтобы признать право лезгинского ученого на собственную интерпретацию. Вершиной субъективизма М. Гаджиева становится его борьба с лезгинской топонимикой. Объявляя такие названия, как Кьвевар и Кьвепеле, «вымышленными», автор не просто спорит с коллегами — он отказывает лезгинскому языку в праве быть хранителем исторической памяти. Навязывая исключительно иранскую этимологию названий древних городов, Гаджиев фактически осуществляет топонимическую экспроприацию. Для него лезгинские названия — это «ляпсусы», в то время как для народа — это живая нить, связывающая современную географию с древним албанским прошлым. Такая позиция выглядит не как защита науки, а как попытка административного стирания национального присутствия в истории региона.
С точки зрения классической академической науки, в конкретных исторических деталях любые ученые (и не только лезгинские) могут допускать уязвимые утверждения, которые М. Гаджиев критикует. Однако его ошибка заключается в том, что он использует эти неточности для бесконечных оскорблений и полного отрицания права лезгин на албанское наследие. Объективность требует признать: даже если теории Я. Яралиева ошибочны, М. Гаджиев совершает научное преступление другого рода. Вместо того чтобы просто опровергнуть лингвистические ошибки, он обвиняет оппонентов в «сепаратизме» и «территориальных притязаниях». В науке это недопустимо. Унижает достоинство других ученых, таких же докторов наук, как и он сам: называть работы коллег «вакханалией» или «НИИЧАВО» — это не критика, а хамство. Отрицает лезгинское ядро Кавказской Албании: критикуя крайности. М. Гаджиев попутно пытается обесценить и реальную связь лезгин с Кавказской Албанией, которую признавали даже те ученые, на которых он ссылается (Дьяконов, Старостин).
Вызывает недоумение выбор консультанта по лезгинскому языку, «независимого исследователя», физика по образованию, Кюреви (псевдоним), не владеющего диалектологией лезгинского языка, на которого опирается М. Гаджиев. Для лезгинского языка, обладающего богатейшей диалектной системой, игнорирование диалектов является фатальной ошибкой для исследователя, который видит лишь «верхушку айсберга» (литературную норму), тем самым отсекая огромный массив данных, содержащийся в живой народной речи. Древние албанские формы могут сохраняться именно в периферийных диалектах. Лингвистика, особенно сравнительное языкознание и палеография (изучение древних рукописей), — это сложнейшие дисциплины, требующие десятилетий подготовки. Для анализа древних надписей нужно знание архаичных пластов языка, исторической фонетики и морфологии.
Отсутствие у критика профессиональной филологической подготовки в области лезгинских языков ограничивает его способность объективно оценивать этимологические и палеографические гипотезы оппонентов. При этом в тексте не находит должного отражения тот факт, что современная мировая албанистика (труды Й. Гипперта, В. Шульце) подтвердила лезгиноязычную основу албанской письменности. Таким образом, огульное отрицание прямой связи лезгинского языка с албанским наследием вступает в противоречие и с международным научным консенсусом.
Анализ 20-страничного раздела приводит к печальному выводу относительно академической этики и воспринимается в лезгинской среде как демонстрация неуважения к праву разделенного этноса на сохранение идентичности.
Монополизация истории и право народа на память.
Подход автора выглядит как попытка монополизировать право на интерпретацию прошлого. М. Гаджиев совершает беспрецедентный выпад против независимых научных и образовательных учреждений Южного Дагестана. Попытки лезгин возродить национальные институты (такие как институт «Юждаг» или НИИ Албанистики) высмеиваются с нескрываемым высокомерием (стр. 386–387, 402). Подобная риторика — это не просто неуважение к коллегам, это выпад против права лезгинского народа на самостоятельное изучение своей истории. Избирательность М. Гаджиева, который атакует исключительно лезгинские институты, обнажает истинный мотив: не поиск истины, а уничтожение любой научной площадки, которая не подчинена его цензуре.
Характеризуя институт «Юждаг» как «оплот этноцентризма», автор фактически отрицает право лезгинской народной интеллигенции на создание собственных академических площадок. Попытка выставить деятельность этих лицензированных институтов как «целенаправленную мистификацию» выглядит как стремление подавить любые альтернативные очаги научной мысли в регионе. Используются методы иронии, сарказма и пренебрежения в адрес ректора института Юждаг, покойного проф. Н. О. Османова. М. Гаджиев называет деятельность, поддержанную им «околонаучной вакханалией», утверждает, что было бы «смешно наблюдать» за этим, если бы не скрытые за этим «политические и территориальные притязания». Т.е. выставляет проф. Н.О. Османова как соучастника политического заговора.
М. Гаджиев упоминает группу исследователей (Я. Яралиева, Ф. Нагиева, М. Меликмамедова, А. Мирзабекова, З. и Р. Ризвановых, Б. Салимова, М.-Г. Садыки и других) исключительно в контексте «этноцентристской фальсификации». К сожалению, автор не делает различий между художественным осмыслением истории и фундаментальными лингвистическими изысканиями. Использование кавычек для слов «открытие» и «исследователи» превращает академический текст в площадку для сведения личных счетов.
В своей работе М. С. Гаджиев сам признает существование в Кавказской Албании античной поры «иных, старых алфавитов» (стр. 384) и выдвигает свою гипотезу о том, что старый албанский алфавит мог быть арамейским (древний семитский язык, близкий к ивриту). Однако, когда лезгинские ученые предлагают свои варианты дешифровки, автор переходит от научного диалога к оскорблениям, обвинениям в «политиканстве» и «вакханалии». Налицо избирательный подход: автор считает допустимыми исключительно собственные гипотезы об арамейском влиянии, но табуирует лезгиноязычные исследования как политически опасные. М. Гаджиев предпринимает попытку девальвировать научный метод Я.А. Яралиева, связывая технические вопросы палеографии (пунктуация, система счисления) с политическими обвинениями в сепаратизме (стр. 395). В академической среде споры о двоеточиях или цифрах не должны становиться поводом для идеологического прессинга.
Самое опасное в книге — попытка перевести научный спор в плоскость уголовного кодекса. Называя гипотезы своих оппонентов «политическими и территориальными притязаниями», автор фактически пишет политический донос. В условиях Кавказа подобные обвинения — это не просто слова. Это попытка натравить государственную машину на тех, кто смеет искать в Кавказской Албании лезгинские корни. Автор возмущен тем, что кто-то видит в лезгинах прямых потомков албан. Но разве не лингвистическое и генетическое родство лезгинской группы с древним населением Албании является фундаментом албанистики? Почему же поиск этих связей Гаджиев называет «вульгаризацией» и «фальсификацией»?
Правда в том, что прямая связь лезгинских народов с Кавказской Албанией — это фундаментальный факт. Академик Г. А. Климов: «Данные лезгинских языков являются единственным надежным ключом к пониманию структуры кавказско-албанских текстов» (1967, С. 104-106). Профессор Йост Гипперт: Официально подтвердил, что грамматика древнеалбанского языка находит прямые параллели именно в лезгинских языках (2008, Vol. 1. P. 118).
Профессор В. Шульце: В исследовании «The Caucasian Albanian Palimpsests of Mount Sinai» (2008, Vol. I, p. II-16) официально закрепил статус албанского языка как ранней формы языка лезгинской группы («an early stage of Udi, which itself is a member of the Lezgian group»).
Мировое научное сообщество в рамках проекта Фонда Фольксвагена (2003–2007) доказало эту связь. Складывается впечатление, что спорная рукопись «Албанская книга» стала для М. Гаджиева лишь удобным предлогом для «экзекуции», чтобы экстраполировать сомнения на всё лезгинское наследие, отказывая народу в праве на историческую память.
Древность и территориальная преемственность
Существуют три важнейших аспекта — автохтонность, этнографическая преемственность и антропологическое единство, — связывающих лезгин не только с Албанией, но и с более древними пластами кавказской цивилизации. Леки — это этнический стержень Албании. Историки-классики видели эту связь в самом этнониме:
В. Ф. Минорский (профессор Кембриджа): «Местоположение легов (Legai), упоминаемых античными авторами, точно соответствует территории проживания современных лезгин. Название «лек» (Lek) является древним самоназванием, которое прошло через тысячелетия» (История Ширвана и Дербенда X–XI веков. — М., 1963. С. 112). К. В. Тревер (крупнейший советский историк-албанист): «Среди племен, входивших в албанский союз, леги занимали одно из ведущих мест… что позволяет видеть в лезгиноязычных народах прямых потомков албанского населения» (Очерки по истории и культуре Кавказской Албании. — М.-Л., 1959. С. 47). Е. И. Крупнов (археолог): «Культурное единство племен Южного Дагестана… в албанскую эпоху имеет четкие параллели в современной этнографии лезгин» (Средневековая Ингушетия. — М., 1971. С. 156).
Лезгинские ученые говорят о связи с древними цивилизациями Передней Азии. М. Гаджиев же называет это «фантазией», хотя крупнейшие лингвисты мира придерживаются того же мнения. С. А. Старостин: «Языки лезгинской группы демонстрируют наиболее глубокие и системные лексические схождения с хурритским и урартским языками» (1985. С. 248). И. М. Дьяконов: «Лезгинская группа языков является наиболее вероятным продолжением албанского лингвистического типа… связывая их с хуррито-урартским пластом» (1967. С. 341).
Археология — это не только черепки, но и люди. Г. Ф. Дебец (антрополог) указывал: «Антропологический тип лезгин обнаруживает полную преемственность с черепами из албанских захоронений на территории Южного Дагестана» (Палеоантропология СССР. — М., 1948. С. 182).
Если М. Гаджиев называет поиски лезгинских исследователей «вульгаризацией», он обвиняет в этом всю фундаментальную кавказоведческую школу XX века. Попытка М. Гаджиева отсечь лезгин от албанского наследия — это желание перечеркнуть выводы классиков, таких как С. В. Юшков, который прямо писал: «Албания не была искусственным образованием. Её этническое ядро составляли племена легов (леков), которые являются прямыми предками нынешних лезгин» (1937. Т. 1. С. 132). Если следовать логике Гаджиева, то академики Дьяконов, Климов и профессора Шульце и Гипперт тоже находятся в «угаре». Лезгинский народ не «придумывает» себе историю — он возвращает её.
Эпос «Шарвили»
Самым наглядным примером предвзятости является нападение на современную редакцию эпоса «Шарвили» (стр. 395). Автор безапелляционно называет версию, подготовленную Забитом Ризвановым и Байрамом Салимовым, «откровенной фантазией». На каком основании археолог, не владеющий лезгинским языком, выносит вердикт литературному труду?
М. Гаджиев позволяет себе называть труд З. Ризванова и Б. Салимова «фантазией», полностью игнорируя тот факт, что за этой книгой стоят десятилетия полевых исследований в Ахтах и сотни интервью со старожилами. Версия эпоса, изданная в 2008 году, не была написана «из головы». Это результат колоссальной работы с полевым материалом. З. Ризванов десятилетиями собирал по крупицам предания в селении Ахты (Ахцах), опрашивая старожилов, чья родовая память уходит в глубь веков. Байрам Салимов, будучи блестящим знатоком лезгинского слова, систематизировал эти разрозненные фольклорные фрагменты, сохранив их архаичную структуру и дух. Связь версий Ризванова и Салимова — это связь собирателя-исследователя и хранителя-поэта. Они не «придумали» новую версию, они реконструировали её на основе живой традиции, которая сохранилась в кварталах Ахтов (таких как Ущехъан), где память о Шарвили сакральна. Особенно странно эта критика звучит из уст человека, не знающего лезгинского языка. Не будучи лингвистом, автор монографии пытается судить о тончайших материях народного эпоса. Критика М. Гаджиева рассыпается о простой факт: он не может оценить аутентичность текстов Ризванова, так как не чувствует лезгинского языка, его идиом и ритмики
Фольклор — это не только сюжет, это специфические идиомы, архаизмы и ритмика, которые понятны только носителю языка. Называть «фантазией» то, что рассказали ахтынские аксакалы — это оскорбление не только авторов книги, но и всей народной памяти. Как указывает А. К. Аликберов (ИВ РАН), если разговорным языком Албании («языком базара») был язык лезгинской ветви (2015, стр. 107), то и героический эпос «Шарвили» органически вырос из этой среды. Попытки Гаджиева объявить народную память «вымыслом» выглядят не как научная критика, а как акт идеологической цензуры.
Стремление к культурному единству не является сепаратизмом.
Тема разделенного народа — это гуманитарная и культурная травма. В этих условиях изучение своей истории для лезгин — это способ выживания. Обвинять разделенный народ в «сепаратизме» (стр. 396) и называть работу ученых в условиях национального кризиса «стыдной и непристойной» (стр. 386) — верх академического цинизма. В условиях отсутствия единого административного центра именно общность происхождения становится тем генетическим кодом, который не дает народу исчезнуть.
Шельмование исследователей, включая тех, кого давно уже нет в живых, воспринимается лезгинской общественностью как акт институционального подавления. Пытаясь административно и морально дисквалифицировать право народа на поиск своего исторического фундамента в Кавказской Албании, М. Гаджиев лишь придает этому поиску характер стихийного и неодолимого стремления, которое более не нуждается в академической санкции. Такими методами, используемыми М. Гаджиев в адрес лезгинских учёных, он лишь актуализирует и драматизирует этот поиск, превращая научный вопрос в дело национальной чести. История показывает, что когда академическая наука превращается в инструмент цензуры, национальная память неизбежно уходит в «неформальное» русло, становясь ещё более недосягаемой для конструктивной критики.
Лезгинский народ не просит у М. Гаджиева разрешения помнить своих предков-албан. Мы имеем право на свой «взгляд изнутри» и на защиту от идеологических инквизиторов. Попытки М. Гаджиева противоречат Декларации ООН о правах коренных народов и нормам ЮНЕСКО.
Анализ двадцатистраничного раздела монографии приводит к печальному выводу относительно академической этики М. Гаджиева. Шельмование представителей лезгинской интеллигенции — даже в тех случаях, когда их гипотезы были спорными или ошибочными — воспринимается в народе как открытая демонстрация неуважения к праву разделенного этноса на сохранение своей идентичности. Агрессивная стратегия М. Гаджиева по дискредитации лезгинской интеллигенции приводит к результату, прямо противоположному заявленным целям автора.
Подобное давление дает обратный эффект: лезгинское общество будет еще активнее изучать свою историю вне официальных рамок, поскольку академическая среда в лице Гаджиева перестает быть пространством диалога, превращаясь в инструмент идеологического надзора. Методы М. Гаджиева — это путь к интеллектуальному отчуждению. Шельмование признанных в народе фигур (Я. Яралиева, Г. Абдурагимова, М.-А. Садыки) считывается лезгинским обществом не как забота о научной истине, а как демонстративное неуважение к историческому достоинству разделенного народа. Подобное давление не способно остановить процесс самопознания; оно лишь выталкивает его за пределы официальных академических рамок.
Чем громче звучат обвинения в «националистическом угаре», тем сильнее становится стремление народа самостоятельно, вопреки цензуре, изучать свои корни. М. Гаджиев, сам того не осознавая, становится катализатором того процесса, который он так яростно пытается пресечь. Ирония ситуации заключается в том, что М. Гаджиев своими руками разрушает мост между академической наукой и национальным самосознанием. Пытаясь лишить лезгин их «общей колыбели» через политические ярлыки и личные оскорбления, он добивается лишь одного: сакрализации критикуемых им идей. Там, где бессильны «факты» М. Гаджиева, всегда будет побеждать живое чувство народа, защищающего свое право на прошлое.
Для большинства народов мира их история — повод для гордости. Но для лезгин она стала полем битвы за выживание. Наше прошлое пытаются «разрезать» так же, как административными границами разрезали тело нации. В условиях отсутствия единого административного центра именно общность происхождения становится для лезгин тем генетическим кодом, духовным стержнем, который не дает народу ассимилироваться и исчезнуть. Потому Кавказская Албания — это не просто первое государство, это общая колыбель.
Голоса мировой науки о лезгинском наследии:
И. М. Дьяконов (1913–1999): Доказал родство лезгинских языков с хурритами и урартами. Лезгинская ветвь — прямой продолжатель албанского лингвистического типа.
Г. А. Климов (1928–1997): Академик РАН. «Данные лезгинских языков являются единственным надежным ключом к пониманию структуры кавказско-албанских текстов».
Йост Гипперт (род. 1956): Профессор (Германия). Совершил «открытие века», научно доказав, что албанский язык — это староудинский язык лезгинской группы.
Вольфганг Шульце (1953–2020): Профессор (Мюнхен). Его работы — эталон связи албанской грамматики и современного лезгинского языка.
С. В. Юшков (1888–1952): Доказал, что этническим ядром Албании были леги — прямые предки нынешних лезгин.
К. В. Тревер (1892–1974): Подтвердила роль легов бассейна Самура как ведущего этноса Албанского союза.
Г. Ф. Дебец (1905–1969): Доказал физическую преемственность лезгин со времен Албании.
А. К. Аликберов (род. 1964): Директор ИВ РАН. Доказал, что лезгиноязычные этносы составляли коренное ядро населения Кавказской Албании, а их языки стали основой для формирования албанской письменной традиции (стр. 102).
Шерибан Пашаева,
кандидат исторических наук, историк-востоковед.
Сообщение Между наукой и цензурой: в тени собственной истории появились сначала на Лезги Газет.