Что нужно знать о Льве Рубинштейне и концептуализме

Историк литературы Валерий Шубинский — о том, зачем Лев Рубинштейн придумал «поэзию после стихов», и можно ли писать стихи после концептуалистских опытов и Освенцима.

Что такого произошло в культурном сознании 1970-х, после чего лирическая речь в ее «привычных» формах стала казаться многим авторам постыдной? Чем обусловлен поворот к концептуализму, и почему это случилось не сразу же «после Освенцима», когда стало якобы «нельзя писать стихи»?

Идея о том, что «после  Освенцима стихи писать нельзя», — не русская, а западная (в то время как отечественные поэты и мыслители, от Бродского до Аверинцева, ей активно возражали). Почему это так — разговор интересный. Думаю, та интенсивность, с которой подавлялась модернистская культура в сталинскую эпоху, сделала ее символом сопротивления. Сама постановка вопроса о «писании стихов после ГУЛАГа» была странной — если, конечно, под стихами имелось в виду нечто соотносимое с, допустим, (погибшим в ГУЛАГе) Мандельштамом. 

Проблема была совершенно в другом — в том, могут ли такие стихи быть написаны. И здесь пути поэтов уже в конце 1950-х разошлись: были те, кто пытался скрестить готовые и ослабленные элементы модернизма и авангарда с языком и принципами советской поэзии (в диапазоне от Вознесенского до Кушнера), те, кто в самом деле создавал и создал  вторую волну высокого модернизма (в том числе Бродский, Аронзон, Еремин, Айги, поздний Соснора) и те, кто считал это в принципе невозможным, для кого высокая и прямая лирическая речь после десятилетий советской катастрофы казалась фальшивой по умолчанию. Для них оставалось закавыченное барачное «мычание»... или закавыченное молчание. 

Это был путь лианозовцев. И из этого вырос концептуализм. Вырос в 1970-х в Москве, потому что к тому времени стало понятно, что неомодернистский проект, по самому большому счету, получился только в Ленинграде. А в Москве культурологическое отчаяние породило «обратное» искусство. Потому что там модернизм ассоциировался с компромиссными практиками — с левым МОСХом, с метареализмом, который был где-то на полпути между разрешенной литературой и андеграундом. А концептуалистская позиция воспринималась как последовательная и бескомпромиссная.

Отличаются ли чем-то принципы, по которым «работают» западный концептуализм и отечественный? 

Отличаются. Прежде всего тем, что западный концептуализм  проявил себя главным образом в визуальных искусствах. Там был конкретизм, это родственные вещи. Но поэзии и вообще литературы с таким тотальным дискредитирующим закавычиваньем мира, как в русском концептуализме, не было, кажется, нигде.

Каковы национальные литературные корни отечественного концептуализма, что влияло на его формирование? Наследие обэриутов — это понятно, а что-нибудь более неожиданное и древнее можно обнаружить?

Я как раз в обэриутах не уверен. То есть понятно, что масочность, остранение, чужая речь, полупародийность — это все было, но метафизические истоки творчества были иными. Какие-то абсолютно коцептуалистские тексты были у футуристов, например, у Василиска Гнедова. Козьма Прутков — чисто концептуалистский проект. Но есть и совсем неожиданные корни. В случае Рубинштейна это, например, Чехов.

Почему Борис Гройс назвал московский концептуализм «романтическим»? Из-за радикального пересмотра границ художественного?

Гройс имеет в виду то, что западный подход к концептуальным практикам был чисто рациональным, а русские концептуалисты даже в рамках такого типа искусства ухитрялись сохранять идеалистический и утопический подход к целям искусства. То есть это было не просто исследованием мира, а попыткой его переделки. Пригов, например, всерьез увлекался трансгуманистическими идеями.

Когда говорят «московский концептуализм», подразумевают в первую очередь Пригова и Рубинштейна. Чем важен и интересен внутри этого направления Рубинштейн? Из-за чего именно его фамилия стала синонимом к слову «концептуализм»?

Пригов и Рубинштейн — соратники, но и полюса. Пригов своего главного периода остается поэтом в традиционном смысле слова, но выдает себя (как и Олейников) за пародиста и юмориста. Условно говоря, это Баратынский, притворяющийся Мятлевым. 

А Рубинштейн отрицает само понятие стихотворения и вообще авторского «текста», он радикален и в то же время метафизичен. Пригов тоже метафизичен, но иначе, у него выход на метафизику через рефлексию чужого сознания и речи, а у Рубинштейна — через речь, ставшую как бы ничейной, и через смысловые провалы в ней. Я бы сказал, что «оба лучше».

Сами по себе, в отрыве от определенного материального носителя и перформативного авторского прочтения тексты Рубинштейна производят нужный эффект? Что они теряют и что приобретают, если просто читать их с экрана?

Я как раз предпочитаю читать именно так. Перформативная составляющая тут оказалась менее долговечной, чем текстовая, потому что она связана с такой уходящей в небытие вещью, как библиотечные карточки.

Критерий оценивания «традиционной» лирики так или иначе можно вывести. Совсем иначе дело обстоит с наследием концептуалистов. Как понять, какие тексты Рубинштейна «хорошие», а какие — «проходные» или «неудачные»?

Да точно так же. Критерий — возникает или нет сложное смысловое пространство. Например, в «Мама мыла раму» или в «С четверга на пятницу» возникает. А, скажем, «Родословная» — текст тоже хороший, но попроще, напоминает Жванецкого, я бы сказал.

Концептуалисты пытались прорваться в метафизическую затекстовую тишину через умолчания и обыгрывание штампов, добиться предельной полноты высказывания через его усекновение. Задача в чем-то утопическая. Если бы они добились своих целей, то поэзия в иных формах (да и в выработанных ими тоже) сегодня стала бы невозможной, исчерпанной, разве не так?   

Концептуализм не мог «победить», потому что в культуре ничто никогда окончательно не побеждает. И Пригов с Рубинштейном совершенно определенно не ставили перед собой такой цели, они понимали, что возможны разные пути. 

Концептуализм заставил задуматься о том, что такое поэтическая речь, что такое персона автора, что такое субъектность — в этом и заключается его победа, а не в том, что всякое другое искусство умрет. Ну и в создании ряда интересных текстов, конечно.

Сегодня поэты, наследующие концептуалистам, зачастую просто воспроизводят поэтику Рубинштейна, Пригова или Всеволода Некрасова. Ничего нового в этом эстетическом поле, мне кажется, создать невозможно. Концептуализм закончился?

Концептуализм сделал свое дело и закончился, но поставленные им вопросы никуда не делись. Поэтому типологически близкие и родственные школы, несомненно, будут появляться.