Николай Рубцов: «За всю любовь расплатимся любовью»

Геннадий Красников

Валентин Распутин писал в начале 80‑х годов прошлого века: «В поэзии Николай Рубцов, в прозе Василий Шукшин, в драматургии Александр Вампилов… – кажется, самую душу и самую надежду почти в единовременье потеряла с этими именами российская литература… И кажется, сама совесть навсегда осталась с ними в литературе…»

 

Но почему всё же Рубцов? Почему именно он стал безусловным явлением национальной культуры, а главное, как никто иной за последние полвека ХХ столетия, вошёл, как теперь сказали бы, без всякой раскрутки в народное сознание? В общем, как предсказано в его знаменитом «Экспромте»:

 

Я уплыву на пароходе,

Потом поеду на подводе,

Потом ещё на чём-то вроде,

Потом верхом, потом пешком

Пройду по волоку с мешком –

И буду жить в своём народе!

 

Да и кто в наших СМИ стал бы насаждать в общественное сознание столь откровенно выраженное корневое русское явление?

Если брать его поколение, то в нём найдётся немало достойных имён. Вот Алексей Прасолов, чей 95‑летний юбилей недавно прошёл, к сожалению, как всегда почти незамеченным. Самобытность этого поэта общепризнанна, но его поэтическое своеобразие не пересекается с более народной поэтикой Рубцова.

Был Анатолий Передреев. С точной формулой внутреннего разлада, драматизма эпохи: «…И города из нас не получилось, /И навсегда утрачено село».

И всё-таки Рубцов – один, в нём соединились очень важные, сущностные качества русской поэзии, воистину удивительно точно сказано было о нём – «долгожданный поэт».

Он вспоминал: «Родился в 1936 г. в Архангельской области. Детство прошло в сельском детском доме над рекой Толшмой – глубоко в Вологодской области… Родителей лишился в начале войны…»

Когда он входил в литературу, в поэзии вовсю гремели «шестидесятники», представители «эстрадной» поэзии.

А в стороне от опереточной самовлюблённости стадионных «властителей умов» заговорила глубинная Россия, её историческая и культурная память, её тревожная совесть. Явление уничижительно назвали «тихой лирикой». Но как было ясно уже тогда, и особенно как показало время, именно «тихая лирика» несла в своей честности и любви к России наибольший заряд опасности. Ничто так не страшило власть, как пробуждение от исторического беспамятства. «Особенно люблю темы родины и скитаний, жизни и смерти, любви и удали, – писал Рубцов. – Думаю, что стихи сильны и долговечны тогда, когда они идут через личное, через частное, но при этом нужны масштабность и жизненная характерность настроений, переживаний, размышлений…»

Трагикомический парадокс в том, что «шестидесятники» – духовные отцы будущих демократов и либералов – под песенку про «комиссаров в пыльных шлемах» всегда ведь боролись не с властью, а за «очищение» от искажений и извращений «ленинских принципов». А вечный странник и бесприютный сирота на родной земле Николай Рубцов пишет иную, человечную и реальную историю своей Родины:

 

…Мир такой справедливый,

Даже нечего крыть…

– Филя, что молчаливый?

– А о чём говорить?

 

Пророчества русской литературы, не изменившей тяжёлому призванию быть совестью своего народа, пережили многих благоухающих французскими лосьонами тогдашних кумиров. Нищий и обездоленный Николай Рубцов написал великое стихотворение-предупреждение о России и её трагическом будущем:

 

…Россия, Русь! Храни себя, храни!

Смотри, опять в леса твои и долы

Со всех сторон нагрянули они,

Иных времён татары и монголы.

Они несут на флагах чёрный крест,

Они крестами небо закрестили,

И не леса мне видятся окрест,

А лес крестов

в окрестностях России…

 

Рубцов, как никто другой, почувствовал и выразил главную тему русской поэзии всего ХХ века! Эта тема – тоска по России… Тема не одной исключительно эмигрантской поэзии, но именно всей русской поэзии. Словно все мы в ХХ веке оказались в эмиграции, без тысячелетней Родины, наблюдая с обрывистого берега 1917 года, как плачет «в небе отчалившая Русь»… Неслучайно в поэзии Рубцова – и только у него! – сквозным мотивом проходит мотив сиротства, мотив бесприютности, бездомности. Так факт личной биографии вырастает до глобального символа, до исторической метафоры…

Каким-то чудесным образом именно Рубцов сумел выразить своё родство с «отчалившей Русью» и в определённом смысле смог связать края той ускользающей есенинской нити с современной Россией, в которой, как выясняется, есть не только «окраина», но и свой центр, своё духовное и культурное солнеч ное сплетение. Отчизна, оказывается, только затаилась, только притихла на время, только «задремала» под чужую болтовню:

 

Я буду скакать по холмам

задремавшей отчизны,

Неведомый сын

удивительных вольных племён!

Как прежде скакали

на голос удачи капризный,

Я буду скакать

по следам миновавших времён…

 

«Задремавшая отчизна», «неведомый сын», «следы миновавших времён» – это же «отчалившая Русь», это же град Божий, как облако воспаривший на миг, но возвращающийся, ищущий тех, кто может их увидеть, кто сам живёт и ходит по следам святой Руси…

Ведь вот в этом стихотворении, написанном в 1963 году, Рубцов произносит немыслимые по тем временам слова:

 

…Боюсь, что над нами

не будет таинственной силы…

 

И эта страшная в своей таинственности сила словно диктует Рубцову поразительные строки о том, что для русского человека зовётся судьбой:

 

С каждой избою и тучею,

С громом, готовым упасть,

Чувствую самую жгучую,

Самую смертную связь.

 

В стихотворении «Русский огонёк», одном из лучших во всей нашей поэзии, Рубцов через простую историю одинокого путника, затерявшегося в зимнюю ночь в «бескрайнем мёртвом поле», показывает, в чём она на Руси, эта «самая жгучая, самая смертная связь». Выйдя на спасительный свет случайно встреченной в ночной пустыне избы, путник находит не только ночлег, но и живое человеческое радушие («Вот печь для вас… И тёплая одежда…»), и немногословный разговор, и жизнь в этой крестьянской избе, каких бессчётно по всей нашей земле:

 

Как много жёлтых снимков на Руси

В такой простой и бережной оправе!

И вдруг открылся мне и поразил

Сиротский смысл  семейных фотографий!

Огнём, враждой земля полным-полна,

И близких всех душа не позабудет…

– Скажи, родимый, будет ли война?

И я сказал:

– Наверное, не будет…

– Дай Бог, дай Бог…

И долго на меня

Она смотрела, как глухонемая,

И, головы седой не поднимая,

Опять сидела тихо у огня.

Что снилось ей? Весь этот белый свет,

Быть может, встал пред нею  в то мгновенье?

Но я глухим бренчанием монет

Прервал её старинные виденья.

– Господь с тобой! Мы денег не берём.

– Что ж, – говорю, –  желаю вам здоровья!

За всё добро расплатимся добром,

За всю любовь расплатимся любовью…

 

Народному признанию Рубцова способствовала песенная стихия его поэзии, связанная с популярной в народе традицией городского романса. Неслучайно среди лучших стихов поэта немало написанных в песенном жанре, уже давно разлетевшихся по всей России:

 

Отцветёт да поспеет

На болоте морошка, –

Вот и кончилось лето, мой друг!

И опять он мелькает,

Листопад за окошком,

Тучи тёмные вьются вокруг…

(«Песня»)

 

Казалось бы, простенький сюжет стихотворения «Букет», словно городской романс в сочетании с личной биографией поэта, познавшего бедность, неустроенность, почему-то трогает до слёз своими наивностью и чистотой:

 

Я буду долго

Гнать велосипед.

В глухих лугах его остановлю.

Нарву цветов

И подарю букет

Той девушке, которую люблю.

Я ей скажу:

– С другим наедине

О наших встречах позабыла ты,

И потому на память обо мне

Возьми вот эти

Скромные цветы!..

 

Да уж, это вам не «Миллион алых роз»!..

Народ наш мудрый. У его души – тонкий слух. На простой мелодической мякине, на композиторской стилизации под «народное» её не проведёшь. Ей нужна другая, созвучная душа, ей нужна тайна, тайна поэзии, о которой Рубцов и сказал:

 

…Я слышу печальные звуки,

Которых не слышит никто.

 

Тут, пожалуй, поэт ошибся. Народ услышал эти «печальные звуки», эту печаль о России, об одиноком человеческом пути в стихах Николая Рубцова. Поэтому его поэзии обеспечена долгая жизнь в русском слове и в русской душе.